Главная  |  Клуб  |  Лента  |  Блоги  |  Галерея  |  Форум  |  Фото  |  Видео  |  Тексты  |  Снаряга  |  Погода  |  Связь 

 

 

 

Охта – 2003 – К.Е.М.Ь

 

 

 

 

 

 

Наша жизнь – как кружка, плавающая около берега. Она вроде и держится на плаву, но с каждой волной зачёрпывает немного воды, и так пока не пойдёт ко дну.

Пётр Ганелин, Водлозёрский дневник, 1989.

 

Жизнь – игра. Задумано хреново, но графика – обалденная!

Народное.

 

Комарики!!! Где комарики???

Из рекламы.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Список плавсостава

 

(с погонялами, но без фамилий – они вам всё равно ничего не скажут.)

 

Дмитрий (Митрич) – Адмирал

Александр (Саня) – лоцман, вице-адмирал

Сергей (Горби) – кацман, нештатный репортёр

Дмитрий (Димон) – капитан

Андрей (Андрюха) – ещё капитан (Димон с Андрюхой – родные братья)

Александр (Саша) – капитан

Александр (ШурШур, Шурин Шурик) – иногда капитан

Антон (Тоха) – сын Адмирала, нескладный, но старательный матрос

Юлия (Юлиус) – начальник скорой психопатологической помощи

Наталья (Натаха «Блин», Зажигалка, Шоколадка, Бычок) – бесшабашенный матрос

Эвелина (Лина, Ребёнок) – начпит, кашевар

Светлана (Светич) – уравновешенный матрос

Светлана (Светик) – неуравновешенный матрос

Татьяна – как правило, матрос

Супер-Димон – её сын, на скамейке запасных

 

24.07.2003, Москва. Intro.

 

Сборы проходили плохо. Ну, не то, чтобы плохо, а неправильно как-то, не по-людски. Собираться начали за месяц, билеты купили недели за три – тогда же, кстати, я и байдарку купил, Т2 с пластиковой шкурой. Даже жратву – и ту недели за полторы! Обидно, ну кто ж так собирается?  Билеты, к примеру, надо покупать за неделю, на следующий день после утверждения маршрута. И неважно, что их нет в кассах, а если и есть – то на пять разных поездов на группу, скажем, из пяти человек. Для бешеной собаки ведь семь вёрст – не крюк! Еду желательно покупать в вечер перед отъездом; не беда, что на всём рынке не найдётся правильной тушёнки – в конце концов, у нас рынок: купим неправильную. Байдарку и рюкзак лучше всегда хранить в подготовленном к низкому старту виде – мало ли, когда в голову придёт на байдарке покататься, вот в марте, например, приспичит, а у тебя и рюкзак не сложен, и судно, так сказать, незнамо где. Настоящий турист должен быть как пионэр – всегда готов! «Есть скафандр – готов путешествовать!» - так, кажется, ещё Саймак сказал. Ну, или там Азимов.

О подготовке маршрута ваще разговор особый. Всю жизнь в Карелии мы ходили по пачке «Беломора», в крайнем случае – по весьма приблизительным абрисам, срисованным на коленке в библиотеке Турклуба. О лоциях мы и слыхом не слыхивали, а компАс… ну, странная такая вещь, говорят – полезная. Но мы её с собою не брали.

Я не могу с уверенностью утверждать, что наш подход был правильным, но когда лоцию и десяток отчётов забираешь на Lib.ru у Мошкова, фрагменты карт и кроки печатаешь на цветном струйнике и раскладываешь всё, будто материалы презентаций, по прозрачным файликам, файлики подшиваешь в папку с цветными разделителями – по-моему, это уже полное опопсение. Хуже того: когда прочитал десяток отчётов и представил себе все разрушенные плотины и злокозненные пороги – уже вроде как всё знаешь и идти никуда необязательно. Согласитесь, есть всё же некоторая прелесть в неизвестности, когда заходишь в порог, а на выходе тебя ждёт здоровенный «троллейбус». О котором ты не знаешь. В этом есть спортивный элемент. А если ты о нём уже знаешь, то ведь есть вероятность пройти порог в целости. А это уже как-то неспортивно.

Но самое главное, несмотря на всю эту попсу, – мы всё-таки едем!

 

26.07, поезд.

 

Сейчас за окнами – уже вполне карельский пейзаж, в частности, ст. Малыга Окт. ж.д. Позади остался Петрозаводск (около семи утра) и Медвежьегорск (около двенадцати).

Вчерашний старт был забавен. Традиционный кросс с тяжёлыми вещами по платформам Ленинградского вокзала, и вот три плацкартных отсека снизу доверху набиты нашим барахлом. Примерно через час после отправления поезда удалось всё это распихать, а точнее, процесс распихивания пос-тепенно перешёл в перекус, а затем и в пьянку. Сначала на свет появились три фляжки нашего с ШурШуром пива – оно, разуме-ется, почти сразу и кончилось, ведь что такое пять литров пива на 13 человек в жаркий вечер? И уже казалось, что всё кончено, и мы все сейчас подохнем от жажды – но выяснилось, что забот-ливые руководители (говорят, это Димон с начпитом – Родина должна знать своих героев!) взяли с собой не то одну, не то две упаковки баночного светлого «Старого мельника». Тут всё нача-лось по новой. Точнее, продолжилось. И не прекращалось уже до поздней ночи, с песнями, пулями и прочими обязательными атрибутами стартовой поездной пьянки. И до утра ещё кто-то слонялся по вагону и пытался найти ну хоть полбаночки ещё пива («…на нижней полке все занимаются любовью, а на верхней – пива нету…»), которое, видимо, было уже всё выпито.

Через пару часов надо собираться к выброске; поезд стоит пять минут – это много по здешним меркам. Удачи нам!

 

26/27.07, ночь, Беломорск - Козледеги.

 

Мы на месте. Олег Зимин, с которым я договорился ещё в Москве, не подкачал, встретил нас, подогнав грузовой тентованный ГАЗ. Нужно заметить, что заказывать машину из Москвы едва ли не вдвое дороже, чем на месте, но зато уехать можно с вероятностью 100 %, а ежели договариваться на месте – то как повезёт.

Уж не знаю, как до Кевятозера (дотуда не везут, говорят – дорога дюже отвратная), но до славной речки с романтичным названием Козледеги этот ГАЗ довёз нас легко. Поначалу было жарко, потом – пыльно, изрядно трясло, но, тем не менее, часа через два с половиной после того, как мы покинули Беломорск, машина остановилась у старого деревянного моста через весьма мелкую речушку. Стоянка непосредственно рядом с мостом не больно-то хороша, но метрах в двухстах к юго-западу есть стоянка куда приличнее, на высоком, трёх- примерно метровом скалистом берегу затона Козледегов. Наверняка это неширокое, сильно вытянутое озерцо имеет по карельской традиции собственное название, но не исключено, что в особо сухие годы оно пересыхает.

Так или иначе, этим замечательным Козледегам было суждено стать местом нашего стапеля. Только ближе к полуно-чи, собрав три из шести байдарок, мы стали осознавать, что таки приехали в Карелию. Муравьи, вылезая из гигантских – не побо-юсь этого слова – высотой в человеческий рост муравейников, деловито сновали по тропинкам, протоптанным, наверное, ими же. Злобные комары, обрадованные, как никто, нашему появле-нию, бодро принялись нас жрать. На блёсны удачливых рыболо-вов была поймана первая пара окуней – потом их даже зажарили и съели. На противоположном берегу кто-то заметил бобра.

Адмирал ворчит, что стоянка напоминает помойку: всё, что можно распаковать – распаковано и валяется между палатками тонким слоем на земле, и все заняты в основном только тем, что бродят среди этих вещей и спрашивают друг у друга, не видел ли кто плоскогубцев или, например, его левого носка. Тринадцать человек вполне могут устроить на природе такую помойку. А если постараются – ещё и не такую!

К ночи ближе был разведён и принят спирт, предварённый двумя литрами вина; желающие успели искупаться, а позже – и повторить это приятное действо.

Дров много, костёр горит, спирт есть, гитара цела пока, комары летают, муравьи ходят,  ночь – белая, чай – горячий… Что ещё нужно, чтобы спокойно встретить старость?

 

27.07, утро, Козледеги.

 

Утром, примерно около десяти, начались сборы. После вчерашнего – то есть, сегодняшнего уже – отбоя, где-то в четыре ночи (или утра – не поймёшь здесь), встать оказалось проще, чем могло показаться.

Андрюха, который встал раньше всех (а может, просто не успел лечь спать), вытащил на спиннинг приличную щуку. Она, разумеется, разделила участь вчерашних окуней.

Адмирал негромко, но активно и деятельно адмиралит, Лина на всю стоянку слушает плеер, мужики собирают оставшиеся байдарки, девушки неторопливо варят завтрак, деловитые муравьи бегают, как и вовсе спать не ложились, солнышко, опять-таки, светит.…Таким образом, начинался прекрасный летний день.

Митрич назначил время выхода на два часа, соответственно, к трём всё было более-менее собрано, и в половине четвёртого мы, наконец, покинули нашу первую гостеприимную стоянку.

 

 

 

 

27.07, вечер, Козледеги.

 

Мы всё ещё на знаменитых Козледегах, но надеемся, что самый тяжёлый участок этой замечательной реки уже позади.

С чем сравнить эту водную артерию – точнее, капилляр – даже уж и не знаю. Ну, взять Чертановку какую-нибудь и забросать её камнями. Пройдя километра три по довольно широкому озеру, группа уткнулась не то в большой ручей, не то в крохотную речку. Камней там было в избытке – пожалуй, больше, чем воды. Сомнений быть не могло – это действительно продолжение реки, но по таким рекам на байдарках лучше не ходить. На катамаранах – тоже. Возможно, прошёл бы вариант сплава на надувных матрасах, но их у нас, увы, не было. Но проще всего, пожалуй, по этой речке было пройти пешком. Что мы периодически и делали.

Через пару часов жестокой борьбы с камнями мы вполне составили мнение о том, почему же эта, извиняюсь за выражение, река так называется. Дело в том, что идея начинать сплав по Охте с этой реки могла придти в воспалённые мозги только истинным козледегам. Также трудно представить, кому в голову могла придти мысль сплавляться по реке, протекающей в нескольких километрах к северу и предположительно впадающей в Кевятозеро, которая носит ещё более загадочное название Хераноя. Разве что отпетым хераноикам. Вот уж на чём там легче всего сплавляться – я даже и не знаю.

…Перед нами был мост. Мост был стар и наверняка уже не помнил, сколько он перегораживал эту реку, но ездили по нему в последний раз минимум лет двадцать назад, поскольку дорога уже не просматривалась за бодро растущим молодым лесом.

Перетаскивать байдарки через сгнивший мост никакого желания, да и сил, не было. Сюда бы пару гранат.… Но гранат, к сожалению, тоже не было, поэтому восемь бодрых мужиков решили его попросту сломать. Первое бревно из четырёх, хрустнув, сломалось и развернулось вниз по течению. Остальные пришлось подпиливать, но могучие мужики с шуточками - прибауточками свернули и их. Наградой нам стала найденная в расчищенном русле банка тушёнки, которую пролюлила какая-то из предыдущих групп.

Вскоре после разрушенного моста был ещё один, относительно целый, под которым байдарки пришлось проводить, скрючившись в три погибели. Спустя примерно час мы вышли в озерцо, заросшее тростником. Оно было чуть шире первого и тоже, видимо, называлось Козледегами, хотя Митрич с уверенностью заявил, что это – Кевятозеро. Впрочем, я думаю, он проспорил своему кацману, то есть мне, ящик пива. Потому что это всё же Козледеги.

Встали на правом берегу на хорошо видной с воды скалистой стоянке. Места много, дров мало. Байдарки вяло текут, Адмирал пытается административными методами навести порядок на стоянке. Все устали, нервничают, дремлют. Однако к ночи всё же разошлись, бузят, песни поют, пьют спирт. Разговоры за жизнь; спать и хочется, и не хочется. Комары толпами – задолбали.

 

28.07, вечер, мост Куккомозеро-Охта.

 

Поскольку улеглись ближе к рассвету (как таковых рассветов пока нет, закат плавно переходит прямо в утреннюю зарю), встали не рано. Правда, совсем поздно вставать тоже не получается: непрекращающийся звон комаров под тентом палатки усугубляется страшной жарой; просыпаешься весь мокрый и вылезаешь, как из бани.

После завтрака вяло проклеили байдарки и принялись вяло собираться. Несмотря на тщетные попытки Адмирала давеча привести лагерь в порядок, сборы продолжались часа примерно три, и со стоянки мы вышли около четырёх.

Где бы мы на самом деле ни находились, необходимость встретить ещё двух участников нашей команды диктовала нам на сегодня маршрут до моста через Верхнюю Охту. После двухчасового плавания через скушные пейзажи мы вышли в озеро. Я не стал лишний раз напоминать Адмиралу про пиво, но вот как раз это озеро и было Кевятозером. Впрочем, я и сам был хорош – прозевал ответственный момент слияния Козледегов и Херанои. Мне казалось, что в этом месте должна происходить какая-то природная катаклизма типа могучих омутов, водоворотов или хотя бы маленького водопада. Ни-че-го! Скорее всего, речушка с фантастическим названием впала в Козледеги среди бескрайних болот, и даже волны не пустила.

Кевятозеро было спокойным, и мы, взяв курс на левый мыс, минут через двадцать оказались на траверзе одноименной деревни. Зашли в деревню, так как давеча вымочили 2/3 запасов рафинада, и нужно было бы эти запасы пополнить.

Надежды наши оказались тщетными: в деревне было два жилых дома, а магазин «Смешанные товары» (мне представился склад из «Операции «Ы»», причём всё, что там находилось, следовало бы смешать и продавать на вес рублей по 20 за килограмм) был закрыт, наверное, уже лет пять. Убедившись в том, что ловит нам здесь нечего, мы покинули гостеприимную деревню и пошли вдоль правого берега озера.

Ещё через полчаса справа показалось первое реально препятствие: остатки то ли моста, то ли плотины (по карте судя, скорее моста). Мост представлял собой три кучи камней в русле и некоторое количество топляка и камней ниже по течению.

Дальше Верхняя Охта, невероятно занудная, поросшая отцветшими кувшинками, практически без течения, потянулась между болот примерно на восток. Крайне редко в русле попадались булыжники, и Адмирал уже начал посмеиваться над тем, что в лоции были указаны какие-то препятствия, как вдруг река стала плавно заруливать вправо и показалась сильно разрушенная плотина. Ну, или, опять-таки, мост – в том состоянии, в котором находилось это гидротехническое сооружение, трудно было сказать, чем это было, когда его строили.

А вот за плотиною началась реальная развлекуха: небольшие забавные порожки, в которых каждый экипаж поймал по несколько камней, а многих просто разворачивало поперёк русла. Какие-либо рекомендации по их прохождению давать сложно, да и в лоциях о них не говорится – просто первое испытание, после которого наша эскадра была вынуждена причалить в довольно неудобном месте – Санина байдарка начала тонуть; после разгрузки обнаружилась дыра вдоль кильсона сантиметров в пять, которую пришлось зашивать – шкура, видимо, просто лопнула от дряхлости.

Наспех починившись, мы вошли в очередную шиверу, потом ещё в одну, изрядно набитую топляком, за ней река начала поворачивать к западу, ещё пара шивер – и мы сваливаемся в Куккомозеро, в верхней своей части заросшее кувшинками – жаль только, что в десять вечера они все были напрочь закрыты. В этом озере все стали неторопливо и дружно тонуть, но, лихорадочно отчёрпываясь, всё же продвигались вперёд.

Не прошло и двух часов, как наступила полночь. Ночь была, разумеется, белой, и хотя полночь от, скажем, полудня всё же отличалась, но по озеру вполне можно было идти (правда, неясно было, идём ли мы скорее вперёд или ко дну.) Вскоре тонущая эскадра, не спуская флаг (самодельный Андреевский флаг несло сегодня судно под командованием Юлиуса), проскрежетала дырявыми днищами по очередной шивере и подвалила, наконец, к вожделенному мосту. К нашему вящему разочарованию, все достойные места для стоянок были заняты, в том числе некими недоумками из достойнейшего города Новомосковска (прошу не путать с Москвой), которые спьяну, вместо того, чтобы помочь реально прозябающему брату-байдарочнику, немедленно заявили, что таким жлобам, как москвичи, вообще делать нечего на этом свете. Спорить с ними никто не стал, и искать какой-то другой свет не поспешил, ибо и без того дел было достаточно – лагерь поставили метрах в ста от реки, рядом с гигантской мусорной кучей, и мы замаялись перетаскивать туда шесть дырявых байдарок (в таком состоянии место им было как раз на этой куче) и всю амуницию – но осадок остался.

Замёрзшая Линка сидела на деревянном мосту, как Снусмумрик, разве что не стуча зубами от холода, и спасли её только наброшенный спасжилет да оперативно найденные впотьмах Юлиусом сухие тёплые вещи.

Внезапно выяснилось, что у нас возникла ещё одна серьёзная проблема. Нужно было срочно вывозить в Москву одного из членов команды, а кроме Адмирала сделать это было некому. Таким образом, мы оставались без централизованного управления. Решение принималось достаточно тяжело, под это дело ушла резервная фляга коньяку – и так все изрядно вымотались за этот день, а тут ещё приходится расставаться с Адмиралом. В результате была назначена точка встречи через три дня у пресловутых маслозёрских железных фермеров, и уже под утро, часов в шесть, машина, привезшая Татьяну и её сына Супер-Димона, увезла в Беломорск Митрича и Светика.

После этого все, совершенно без сил, расползлись по палаткам.

 

29.07, вечер, о-в Безымянный, близ о-ва Троица, Муёзеро.

 

С утра (если, конечно, можно назвать утром два часа дня, когда большинство, охая и кряхтя, сумело продрать глаза и выбраться из знойных палаток) все клеились. Действительно, несколько некомфортно плыть (я хотел сказать по-морскому «идти», потому что плавает только говно, но наши байдарки прошлым вечером именно плыли) по щиколотку в воде. Даже по жаре. И пусть кто-нибудь может возразить, что в жаркую погоду очень неплохо опустить ноги хотя бы по щиколотку в прохладную воду. Вот толь-ко полные воды байдарки неважно управляются, да и продукты какие-нибудь могут уто-нуть. Вот, в частности, позавчера подмок сахар-рафинад; смотреть на это было довольно грустно. Не говоря уже о том, что вчера у меня в корме вымокли кроссовки и гитара. Ну, с гитарой-то, конечно, Бог с ней, гитара, конечно, старая, можно сказать – антикварная, и хотя она для своего состояния очень хорошо звучит, но, согласитесь, гитару ведь на ноги не наденешь. Даже мокрую. К тому же, она одна, а ноги, как правило, две. А вот кроссовки очень даже можно было бы надеть на ноги, даже на обе, но вот только они тоже промокли. Я, конечно, люблю, как Лев Толстой, походить босиком по земле, я считаю это правильным, если, конечно, не зима, но ходить босиком по карельскому лесу, набитому кустами, кустарниками и кустарничками, всякими можжевельником, вереском, шикшей этой бестолковой – может, это кому-то и понравится, только не мне. А в мокрых кроссовках я не люблю ходить вовсе, особенно когда замёрз.

Вот почему, во избежание дальнейшего вымокания нужных вещей, с утра, если так можно выразиться, мы клеились. Клеились мы основательно, можно сказать – капитально, с таким же усердием, с каким вчера налетали на камни в перекатах и со скрежетом стаскивали с них байдарки, разрывая их нежные, беззащитные шкурки. В моей свежекупленной байде с новой шкурой из тезы я насчитал три дыры, которые нужно было зашивать. И это не считая других, более мелких. У остальных дела обстояли не лучше: в частности, с одного из «Тайменей» пришлось снять всю старую проклейку, порванную просто в хлам. Правда, потом впопыхах не успели сделать проклейку новую, и поэтому байдарка текла так же, как прежде, если не хуже, то есть просто как решето, но мы не унывали – впереди у нас было ещё столько дней, чтобы проклеить её потщательнее.

Мы клеились с завидным упорством, не жалея времени, сил, средств и слов для тех, кто придумал забрасывать русла безвинных речек какими-то бестолковыми, острыми камнями. Мы клеились ну так, наверное, часов пять кряду, не считая перерывов на обед и на сборы. Слепни и комары собрали свою кровавую жатву, хотя десятки стрекоз, реющих над поляной, снимали паразитов прямо с наших потных тел. Это была хорошая охота: слепни охотились на нас, стрекозы – на слепней, и только мы ни на кого не охотились, мы терпеливо клеились, понимая, что нам придётся проделывать эту работу ещё не раз.

Часам к семи или восьми вечера мы пропустили вперёд разных катамаранщиков и даже байдарочников, по определению более счастливых, чем мы, потому что их не высаживали на Козледегах, и, может быть, они вообще никогда не узнают о существовании такой реки. Хотя я хотел бы посмотреть на каких-нибудь отчаянных катамаранщиков, рискнувших, руководствуясь картой, высадиться на Козледеги или, извиняюсь, на Хераною, и колупающихся там в руслах чуть шире корпуса байдарки. Вообще я не злой, но посмотреть было бы любопытно. А послушать – в особенности.

Так вот, часов в семь или в восемь мы всё же снялись и отправились на Муёзеро. Название, на мой вкус, не менее романтичное, чем та же Хераноя. Звучное такое, правильное, истинно карельское название. Вообще, когда читаешь карту Карелии, особенно спьяну, создаётся впечатление, что названия сочинял ещё более пьяный человек. Скорее, даже двое – русский и карел. Потому что русские-то названия ещё куда ни шло, хотя и без фантазии – озеро Мусорное, к примеру, какие-нибудь озёра Каменистое и Длинное, Камышовое, Плотвица, Окунь (две штуки), ну и всё в таком духе, в общем, придумывал человек недалёкий и нетрезвый, скажем, грузчик какой-нибудь. А вот подельник его топонимический, финн или вепс, явно был пооригинальней: чего стоят названия озёр Кондылампи, Шавля, Раут, Чичи и Карма? Озеро Карма – как вам? Так что Муёзеро (варианты – Муеозеро и особенно выдающийся - Муйозеро) по сравнению с Кармой просто курит бамбук.

На пути к Муёзеру нас, судя по описанию, поджидали плотина и порог Лестница, состоящий из трёх частей.

Так называемая плотина представляла собой перегораживающие русло четыре бревна, каждое из которых сидело в воде чуть глубже предыдущего. Все остальные брёвна, входившие в состав этой плотины, безвозвратно сгнили настолько, что даже не заслуживают упоминания.

Чуть более существенным препятствием была шивера сразу за плотиной. Перепрыгивая через четвёртое, крайнее левое бревно плотины, байдарки уходили в эту шиверу, периодически натыкались там на камни, но всё же выбирались в улово за шиверой. Неудача постигла последнюю байду, в которой сплавлялись Юлиус и ШурШур. Когда две трети шиверы остались позади, их судно внезапно занесло вправо и развернуло попрёк течения, к счастью, вытолкнув из главной струи. Некоторое время ШурШур безуспешно пытался сняться с рифа, стоя почти по пояс в воде. Потом подоспел я, и вдвоём нам удалось спихнуть лодку в струю, однако ШурШур сесть в неё не смог, а сел вместо этого просто в воду, поскользнувшись на камне и изрядно ударившись задницей. Некоторое время он довольно безучастно там сидел, а после этого решил продолжить прохождение порога самосплавом.

Мрачно бурча что-то нелицеприятное себе под нос, он брёл сначала по пояс, потом – по грудь, и, наконец, поплыл по-собачьи. Минут через пять он был с почестями поднят на борт своей байдарки, и эскадра отправилась штурмовать Лестницу.

Я уж не знаю, как её можно просматривать. Лестница – трёхступенчатая шивера, причём довольно длинная, да, в общем, было и непонятно, Лестница это уже или нет. Поэтому просматривать мы ничего не стали, зато и испугаться особо не успели. Некото-рую оторопь вызвали два камня на выходе из порога, метрах в двадцати от спокойной глади Муёзера.… Впрочем, даже и на них никто не налетел, и всех вынесло из порога прямо в тихий заливчик. Хотя совсем уж тихим его назвать было нельзя – там уже стояли какие-то катамаранщики, и седобородый дедок, видимо, их предводитель, авторитетно заявил, что это вовсе даже и не Муёзеро, а Куккомозеро, обосновав это тем, что они, мол, второй раз на Охте. С дедком мы спорить тоже не стали – в конце концов, если им приятно считать, что они на Куккомозере, зачем разочаровывать людей с картой в руках? С другой стороны, сколько раз по Охте ни ходи, а Муёзеро в Куккомозеро не превратится. Но мы-то уже в Муёзере, значит, мы с катамаранщиками – просто в разных местах.

И пошли мы на Троицу. Впрочем, до неё мы не дошли, так как в бинокль разглядели, что стоянка на западном мысу занята. Поэтому, отвернув чуть правее, мы высадились на западной оконечности маленького острова, где обнаружилась большая стоянка с дровами. Нас изрядно утомила сегодняшняя проклейка, и искать от добра добра больше не хотелось. Через десять минут пустынный доселе берег уже напоминал свалку разных полезных вещей. Адмирал удавился бы, стань он свидетелем такого порядка.

Островок наш был невелик – шириной метров сто и длиной с полкилометра, заросший всё той же традиционной карельской флорой – мхами с черникой, голубикой и несозревшей брусникой, можжевельником по берегам, соснами и берёзой – ближе к центру. Западный мыс хорошо продувался слабым ветерком, поэтому комаров и слепней сдувало, правда, слегка. Хотя в лес, по чернику, например, лучше было даже не соваться. Эскадрильи гнусных тварей взмывали из кустарничков против ветра, отвратительно звеня моторчиками мощностью в одну комариную силу, и облепляли жертву толстым слоем, кровожадно молчА, так, что той становилось не до черники. И вообще даже ни до чего.

Народ явно устал и хотел расслабляться, поэтому простым большинством голосов решили завтра делать днёвку.

 

29.07, вечер, о-в Безымянный, близ о-ва Троица, Муёзеро.

 

Встали, не напрягаясь, не рано. Как обычно, часа в два. Солнце по-прежнему жарит, как на Канарах. Делать ничего не хочется, тем более, что грести сегодня необязательно. Наблюдается всеобщее моральное разложение. Байдарки, видимо, по-прежнему текут, но и их клеить никто уже не хочет. Это называется – отдых. Из приемлемых командой дел – вялая рыбная ловля и такое же вялое купание.

Во второй половине дня, то есть, часов после пяти, вяло собрались на соседний остров Троицы. Там, по преданию, стоит древний деревянный храм с погостом. Решили разбиться на две партии и на двух байдарках по очереди сходить и осмотреть сию достопримечательность.

Остров Троица отстоит от нашего едва на километр, да ещё идти нам к его восточ-ной оконечности – поэтому хода здесь километра два, да по спокойной воде; это вам не на Ильинский погост на Водлозере смотаться, в лёгкий шторм за пятнадцать километров.

Энтузиазма эта затея по причине всеобщего разложения вызвала немного, поэтому в первый рейс пошли самые отпетые энтузиасты, которым, видимо, уж совсем нечего было делать. В первый экипаж вошли Андрюха, Саша и Антон, во второй – ШурШур, Лина и ваш покорный слуга.

Дорога заняла едва ли полчаса ленивой гребли по спокойной воде. Вскоре по левую руку на пригорке в глубине леса завиднелись первые могилы, на удивление ухоженные. Пройдя чуть дальше и не дойдя сотни метров до восточной оконечности, мы пришвартовались и, огибая могилы, отправились искать храм. Долго искать его не пришлось: поднявшись по склону холма, мы почти сразу наткнулись на изрядных размеров, по местным меркам, деревянное здание, как ни странно, в приличном состоянии, увенчанное деревянной луковицей с высоким деревянным же крестом. Чуть левее стояла небольшая часовня, рядом с ней росла чудовищных размеров – примерно в три обхвата – ель, и ещё левее – усыпальница с гробом. Старые, ещё времён Советского Союза (точнее, КАССР) таблички датировали здания 1602 годом и объявляли их памятником архитектуры.

 

*  *  *

Север – волшебный, мистический край, и Карелия, как часть Севера – не составляет исключения. Артефакты, находимые на островах и побережьях, оставляют, как минимум, чувство недоумения, хотя явно относятся к человеческой сфере. (В частности, в 89-м на водлозёрском острове мы нашли штук 15 электрокипятильников с обрезанными шнурами – ну вот кому в голову могло придти их сначала складировать, потом обрезать шнуры и вывозить на необитаемый остров? А может, это было традиционное место захоронения электрокипятильников без шнуров? А вот на нашем, безымянном, почти у воды мы нашли изрядное количество светлых волос, по-видимому, женских – опять-таки, если кому-то зачем-то понадобилось на этом острове постричься, а на мой взгляд, это не лучшее место для парикмахерского салона, то почему эти волосы потом не сожгли, а оставили, как есть?)

Короче, здесь – постоянное ожидание чуда (даже не такого грубо-материального, как появление непонятных артефактов, которое в конце концов чем-то да объясняется, а какого-то более высокого, нездешнего), причастности к чуду и ожидание того, что чудо вот-вот произойдёт. Оно так обычно и происходит, хотя что считать чудом? Кто-то не увидит в происходящем никакого чуда, вообще ничего необычного, а кто-то…всё это принимает близко к сердцу, прекрасно чувствуя необъяснимость, совершенство и волшебство Творения.

 

*  *  *

 

…Так это я о чём? Вот, кто-то посидел рядом с гробом, положив ладони на его крышку, я зажёг в усыпальнице ладанные палочки (вот когда я пожалел, что не успел купить свечей!) и прочитал молитву, найденную рядом в пластиковом файле. Потом все постояли рядом с гигантской елью, прикасаясь к коре, а потом…потом кто-то сказал, что в храме есть священники – и точно, на высокое крыльцо вышел рослый бородатый дядька в рясе и с задумчивой улыбкой посмотрел на нашу братию.

…Основателя обители звали Кассианом (действительно, в найденной молитве упоминается Кассиан), а по-русски говоря – Касьяном. По легенде, он перенёсся сюда с Соловков на каменной плите, и здесь, на острове, Господь повелел ему строить скит и ждать подвижников.

И он заложил здесь монастырь, простоявший до екатерининских времён, и он же, говорят, посадил эту ель, и похоронен был в усыпальнице, а дух его хранит этот остров и окрестности.

А маленькое чудо, которое произошло лично для меня – это то, что завтра в этом, казалось бы, заброшенном храме будет проходить служба, а служить будет отец Валериан из подмосковного Одинцова. (Я сразу проникся уважением к незнакомому пока батюшке. Это же надо – приехать из Москвы в эти дикие места, чтобы служить службу в островном храме, где даже и прихожан-то, наверное, не будет. Ну, приход-то я ему постараюсь обеспечить, подумал я.) Кто хочет исповедоваться и причаститься – милости просим, но, естественно, строгий пост с полуночи до начала службы.

…По возвращении на наш остров мы застали уже относительный порядок, наведённый под чутким руководством Сани, и начало авральных работ по проклейке байдарок, возглавляемых, естественно, им же. Весть о завтрашней службе вызвала живой интерес, даже почему-то у убеждённых атеистов. Я даже и настаивать не стал – все дружно решили встать завтра в шесть (сама цифра по текущему распорядку вызывала священный трепет) и поспеть к девяти на службу.

Татьяна даже решила окрестить завтра, если получится, Супер-Димона. Крестов у нас, кроме собственных, разумеется, не было, а потому я нарубил можжевельника и битых часа три с помощью двух ножей изготавливал кресты. Первый предназначался Супер-Димону, второй мне заказал Тоха, который, к моему изумлению, невероятно проникся духом этой церквушки и попросил сделать ему крестик, потому что, будучи крещённым, крест свой не носил, а тут вот пожелал; третий должен был достаться Андрюхе, а остальные я хотел взять с собой в Москву, освятив в озёрном храме.

Всего крестов получилось семь. Та ещё работа, скажу я вам. Я никогда в жизни не работал с деревом, однако возня с можжевеловыми брусочками с помощью отличного швейцарского ножа доставила мне настоящее удовольствие.

Предписанный священником пост вызвал некоторое недоумение, но все сошлись на том, чтобы после полуночи просто лечь спать.

Правда, до этого времени нужно было дружно проклеить байдарку, причём работы были интенсифицированы разведённым спиртом и полевым напитком «Молоко бешеной коровы», в обиходе – «Коровка» (спирт 1/5, сгущёнка, кофе. Изготовляется Татьяной.) В ходе проклейки имел место следующий диалог:

– Сколько времени?

– Две минуты двенадцатого.

– Значит, осталось 58 минут неправедной жизни….

Ну, так или иначе, в первом часу работа была закончена, и все разбрелись спать, с удовольствием предвкушая шестичасовой подъём.

 

31.07, вечер, оз. Ригорека.

 

Утром все, разумеется, встали. То есть, не было никого, кто рано или поздно не встал. Правда, выражение лиц в целом было скорбным.

Несмотря на то, что основной скарб был собран и упакован, понадобилось почти три часа сонной и бестолковой суеты, чтобы собрать оставшиеся вещи, погрузить всё это барахло в байдарки и отвалить курсом на Троицу.

К началу службы мы, разумеется, не успели, но хуже того – я не разъяснил сотоварищам, что пить-то нельзя не спирт, а вообще ничего. Честно говоря, и сам грешен – с утра выпил пару кружек кипячёной воды (а попробуй, не попей по изрядной жаре уже даже в девять часов!), и, хотя я доблестно не курил всё утро, причастия и сам не получил.

В тёмном, низком помещении храма, освещаемом через три небольших окошка из алтарной части, с востока, кроме нас, было человек семь, в основном, команда отца Валериана – две или три женщины-певчие, шофёры, везшие их до озера, и несколько местных, а, может быть, паломников из Кеми.

На самом деле, плохо верится в то, что когда-то на этом острове стоял монастырь, монахи в грубой одежде отмахивались от наседающей мошки, а по берегам стояли дерев-ни по шестьдесят дворов, и колокола созывали на службу прихожан на лодках.… Но хотя бы то, что сегодня здесь идёт служба, и в маленьком храме не то, чтобы не протолкнуться, но душ двадцать-то точно есть, оставляет надежду на…. Ну, просто надежду.

«Мир погибнет не от ядерной войны, а от холода сердечного!» - эти слова из проповеди отца Валериана потрясли меня до глубины души.

Служба кончилась, и строгий отец Валериан принялся растолковывать содержание службы современным языком, и, несмотря на явное утомление, показался обаятельным и очень умным человеком, живо напомнив мне бабушку мою Анну Родионовну. Потом отец Александр из Кемского монастыря принял у меня исповедь, за мной последовали ещё страждущие из команды, были освящены семь крестов, и… пора было уходить.

Чтобы поспеть на встречу с Митричем, нам нужно было пройти за сегодня около тридцати километров; из препятствий – одна плотина и три небольших порожка. Солнце жарило немилосердно, и по пути к плотине из озера мы сделали коротенькую остановку, чтобы искупаться. Потом с полчаса искали плотину. Ну и что же это за плотина, которую нужно полчаса искать? Да правильно, это, в общем, уже совсем не плотина, а сплошные развалины. Неинтересно как-то даже. Я понимаю, что на такой реке не поставишь, например, плотину масштабов Братской ГЭС. Охта – это, конечно, не Лена и не Енисей. Ну хоть что-то могло остаться от этой плотины, кроме двух или трёх гнилых брёвен?

Миновав эту, извиняюсь за выражение, плотину и шиверку, следующую за ней, мы вышли на достаточно широкий плёс; берега были болотистыми, и река вертела этими берегами, как хотела, то есть, петляла, едва в восьмёрки не закручиваясь. Река в окружении болот, почти без течения, адская жара и достаточное количество слепней погружали нас в подобие неуютного оцепенения, из которого мы тщетно пытались выбраться. Как могли, конечно. А могли мы, например, петь песни. Первой, исполненной довольно слаженным хором под дружный плеск вёсел, стала «Ой, мороз, мороз!» (как обычно, повздорили на последнем куплете - никто толком не помнил, как там правильно: «напою жену, обниму коня» или наоборот.) Не знаю, кстати, почему вдогонку не спели «Степь да степь кругом», столь же актуальную в тот момент. Вторую я исполнил соло, мощными гребками посылая лодку вперёд. Это была старая песня про Стеньку Разина, выплывающего на простор. Заканчивалась она так:

 

…На девятом – Стенька Разин,

На десятом – сам стоит,

- Это ж надо так нажраться! –

Стенька Разин говорит.

 

Эта песня, мне кажется, вполне соответствовала тогдашнему нашему мироощущению. Потом песни как-то сами собой поутихли. Зато экипаж Андрюха/ШурШур, подплывший к Натахе узнать, сколько времени, бессовестно умыкнул у неё часы. Впрочем, воспользоваться награбленным в ходе дерзкого набега им не удалось, потому как они немедленно их утопили. Минут пять похитители беспомощно кружили над местом утопления, поочерёдно крича: «Вот они!», «Я их вижу!», и, кажется, собирались нырять за ними прямо с байдарки. Чуяли, видно, что иначе Натаха утопит их самих. Однако хозяйка часов проявила благородство и топить их не стала, а, причалив к противоположному берегу, по кайфу залезла в речку и достала часы сама.

После этого прошёл примерно час ленивой гребли. Под испепеляющим солнцем все медленно дурели. Мозги вскипали, вылезали из ушей и застывали на них прозрачной лапшой. И лишь мой бодрый, как всегда, матрос время от времени подходил то к одной, то к другой байдарке, требуя от экипажей сбитых слепней и оводов, которых бережно складывал в сигаретную пачку для вечерней рыбной ловли. Забегая вперёд, скажу, что умерщвлённых кровопийц к вечеру набралось примерно полпачки, и клевало на них клёво. Правда, их потом кто-то пролюлил. Тоха, кажется.

После впадения слева Чуружа мы ждали впереди порожков. Порожки были обещаны несерьёзные, и когда половина команды причалила и полезла на них пялиться, другая половина, обзывая первых лузерами и читерами, с возмущённым воем пошла туда прямо без просмотра. Ну, прошли, конечно, куда ж бы мы с подводной лодки-то делись? Само собой, кто-то торчал на камне (в том числе и мы с Натахой), но в целом прошли без проблем. К тому же, в такую кошмарную жару совсем неплохо спрыгнуть с кормы в воду, хотя бы по колено, и двумя-тремя ловкими рывками, невзирая на жалобный визг трущейся о камень шкуры, сорвать байдарку с рифа и запрыгнуть на деку, как на броню, гордо держа весло над головой, будто не перекатик вшивый прошёл, а, по меньшей мере, порог 3 кс.

После этих так называемых порожков река окончательно устала куда-то течь и опять разлилась необъятным плёсом. Лес в этих местах и под таким солнцем тоже, видимо, устал расти и состоял из каких-то горестных палок, стоявших то здесь, то там в уходящих в безвозвратную даль болотах. Палки, подобные этим, торчащие в Подмосковье из серого снега ненастным весенним днём, навевают уж совсем тяжкие мысли о бренности всего сущего…. А здесь жарило солнце, болота и не думали кончаться, и даже палки отошли от берега и почти скрылись из виду. Всё это усугубляло наше и без того тяжкое оцепенение, близящееся к маразму. Заблудиться в этой реке было – как два байта об асфальт: она петляла среди бесконечных камышовых островков невообразимым количеством меандров, то повторяя саму себя, то зеркально отражая, и даже Саня, то и дело поглядывавший в карту, на элементарные вопросы типа «Где мы находимся?» и «Сколько нам ещё плыть?» отмалчивался с плохо скрываемым раздражением. Ориентиров не было никаких, если не считать за ориентир нескончаемое и абсолютно гомогенное болото. Течения не было тоже. Мы готовились остаться здесь навсегда.

Я глядел на шоколадную спину Натахи, которая ритмично и бодро махала грёблами, будто стрекоза крыльями, и тихо дурел, с шизофренической улыбкой покуривая на корме трубку. Натаха, видимо, хорошо понимала моё состояние – я был уже готов вскочить и с криком «Родина или смерть!» ринуться в глубины этой вальяжной реки, – и своеобычным образом пыталась меня развлечь: острым взглядом она находила в русле притопленный камень, аккуратно подводила к нему байдарку, и…я просыпался, истерически ржал, клянясь, что уж мой-то матрос найдёт, где посадить на камень байдарку даже в нижнем течении Волги, и потом мы ещё минуту-две раскачивали лодку, пытаясь сняться с постамента. Всего в абсолютно пустом русле Натаха умудрилась найти не меньше пяти таких спрятанных камней, за что ей большое человеческое спасибо.

…Просыпаясь позже, я с удивлением видел себя то рядом с какими-то невесть откуда взявшимися катамаранщиками, то достаточно связно разговаривал с ШурШуром, умудряясь задремать в паузах между фразами. Всё вокруг было солнце и река, и не развлекали даже судорожные действия Тохи, у которого после перекуса от кураги расстроился желудок: бедняга стремительно подплывал к берегу на байдарке, вприпрыжку удирал в кусты, потом с облегчением выбирался оттуда и плыл на родное судно. Андрюха с ШурШуром к тому времени взяли на буксир байду с Юлиусом, Татьяной и Супер-Димоном, которые уже вполне выбились из сил, но вдруг впереди показалась первая стоянка на Юлеозере.

После удручающего однообразия болот и дистрофического леса чёрный покатый каменный лоб внёс приятное разнообразие. Над стоянкой высился вырубленный из ствола дерева статУй, а рядом с ним приблудился маленький статуёныш.

В принципе, программу-минимум на сегодня мы уже выполнили, но, во-первых, нам было ужасно лениво выгонять со стоянки населявших её туристов – в конце концов, она по праву принадлежала им, а, во-вторых, хотелось всё же продвинуться ещё хоть немного вперёд.

Юлеозеро, сменившее унылую Охту, по карте имело примерно округлую форму, хотя на взгляд с байдарки поверить в это было довольно трудно. Говорят, где-то слева, у дальнего берега, была какая-то мифическая протока в Алозеро, однако все лоции предлагали сразу на эту протоку забить и двигаться курсом вдоль правого берега через Ригореку. К вечеру, спросонок, на меня вдруг навалился приступ топографического кретинизма, и, пройдя немного вдоль правого берега и не обнаружив там сослепу никаких проток, вообще ничего – кроме обрыдших уже болот, - я отдал приказ поворачивать влево, к дальним островам. Уж не знаю, что я там собирался искать, видимо, ту самую протоку, но, пока все купались, два экипажа – наш и Димон/Светич – смотались почти к самому левому берегу, там тоже ничего не нашли и просто тупо качались на слабой волне, внимая, как сладкоголосой песне Сирен, воплям Саньки, который за кило-метр пытался призвать нас к порядку и вернуть в нормальное русло.

Наконец, вечерняя одурь прошла, и мы, плюнув и полагаясь на Санино чутьё, присоединились к основной эскадре. Эту карту ведь ни шиша не поймёшь, даром что на цветном струйнике напечатана: вот нарисована протока – или река, в масштабе шириной метров 200, а на практике там оказывается длинная заболоченная протока глубиной сантиметров тридцать и шириной чуть больше корпуса байдарки, со дна которой поднимаются на редкость вонючие пузыри…

Однако умение Сани читать карту принесло свои реальные плоды: минут через двадцать болотообразная лужа, которую нам выдавали за протоку, раздалась и похорошела, став вдруг похожей на озеро, и обнаружился искомый поворот влево, на Ригореку, и часть экипажей даже высадилась на мысу справа, на таких же каменных лбах, какие мы уже в изобилии видели по правому берегу Юлеозера. Но увы, ничего путного на этом мысу абордажные партии не нашли (если пройти чуть дальше, держась правого берега, то впереди будут живописные скальные мысы и островки, обещающие приятную стоянку, но нам-то надо было налево, к Ригореке), и, угрюмо погрузившись в свои вялотекущие корыта, все дружно повернули почти на 180 градусов и поплыли по одиозной Ригореке, наблюдая по левому борту гнусные болота, а по правому – заболоченный лес, изредка перемежающийся каменными выходами.

Минут через двадцать на правом берегу мы наткнулись на высокий трёхметровый крест с прибитой к нему мемориальной доской. На доске упоминался некий бродяга и авантюрист, для которого поход по Охте стал последним, и предлагалось его помянуть. Мы, по беспредельной тупости своей, стали изумляться, потому что в Ригореке может утонуть разве что пьяный курёнок – ни порогов тебе, ни плотин. Идиоты! Нам и в голову тогда не пришло, что этот человек, возможно, прошёл всю Охту и погиб, например, в Москве.

Так или иначе, место для стоянки под крестом нам не понравилось, и мы прошли ещё метров двести. Берега там сплошь каменные, не особо удобные для подъёма байдарок, зато там виднелась баня, и изрядно обожжённые солнцем мужики, возглавляемые мною, с воплями «Баня! Скоро будет баня!» понеслись на берег.

Мест для палаток здесь нашлось предостаточно, и, ощущая острую боль во всех сгоревших на солнце участках тела, команда стремительно разбила лагерь и ринулась купаться в торфяную Ригореку. Наиболее отчаянные натопили-таки в бане очаг, но и они не  рискнули париться на свежие солнечные ожоги. Одна Натаха, пожалуй, поблёскивая своей шоколадной спиной (на следующий день она получила за неё погоняло «Шоколадка»), относилась к происходящему с обычным стоицизмом, пытаясь ловить рыбу на слепней. Рыба клевала бойко, но потом толпы купающихся разогнали её, а остатки наживки с истинно английскими извинениями пролюлил Тоха.

Потом праздновали Тохин день рождения – он получил в подарок прикольные трусы и майку, а также отмечали счастливое прохождение безбрежных Охтинских Топей.

Спирту в ту ночь был разведён галимый децл, да и без спирта хорошо было. В конце концов, у костра осталась тройка старших да Натаха, и речь пошла о чём-то высоком: о сегодняшней службе в Храме, о Небесах, о Пути, о Кастанеде, о Мухоморах… А если серьёзно, в эту, одну из последних белых ночей, наши души рвались вверх, и привычный интеллигентский кухонный разговор был долог и высок, и закончилось всё в четвёртом часу, хотя завтра и собирались встать пораньше…

 

01.08, Маслозеро, траверс деревни Маслозеро.

 

Ну, встали, конечно, как смогли. То есть, подъём начался в одиннадцать, а закончился в час. Собрались быстро, можно сказать – стремительно, и то – только потому, что вчера не сильно распаковывались. Сегодня выяснилось, что вчера все сгорели нафиг, и если ввечеру те, кому досталось, пользовались наружными анальгетиками и регенераторами, то поутру горько плакали те, кому их не досталось. Команда перед выходом тщетно навьючивала на себя лёгкий хлопок (у кого он был), а кое-кто наворачивал на руки бинты – солнце жарило всё так же, и шансы схватить тепловой удар у одетых были немногим больше, чем у тех, кто рискнул обгорать дальше раздетым. Из рискнувших – мы с Натахой: она в своём извечном оранжевом топике, я – в привычных штопаных шортах.

Едва отвалили со стоянки, не успели ещё дойти до легендарных развалин деревни Ригорека – откуда-то из леса, справа, вылетела гигантская птица – орёл или, может, ещё какой хищник. Размах крыльев назывался едва не три метра, но, по-моему, эту цифру можно смело делить эдак на полтора. Фотоаппараты у всех, разумеется, были тщательно упакованы в гермомешки и спрятаны в недрах байдарок, и лишь Натаха тщетно выцеливала птицу, пытаясь получить приличную картинку широкоугольником своей мыльницы. Пока она вертела головой, птица решила, что её шоу вполне удалось, пора заканчивать, и свалила вглубь леса.

Пока все обсуждали загадочную птицу, эскадра миновала развалины Ригореки (из высоких, в рост человека, зарослей малины и иван-чая торчали покосившиеся срубы с обрушившимися крышами, впрочем, на берегу стоял вполне жилой сарайчик) и добралась до мыса. За ним справа, в дальнем конце озера, виднелись некие фортификационные сооружения.

По отчёту Валетова мы знали, что самые привлекательные постройки на этом берегу как раз НЕ являются плотиной, поэтому, подойдя ближе, мы даже и исследовать их не стали, а взяли левее, где метрах в двухстах от древних развалин фортов племени лесорубов виднелись ещё какие-то циклопические следы человеческой деятельности.

Судя по всему, это и была искомая плотина. Зачалив лодки справа от неё, мы с Саней пошли осматривать препятствие, за нами подтянулись все остальные. Действительно, за плотиной обнаружилась шивера – не страшная, но довольно длинная, а за ней, примерно в полукилометре от нас, виднелась гладь озера, которое мы договорились считать Щучьим.

Сама же так называемая плотина оказалась на диво хорошо сохранившейся. Она имела два ярко выраженных лотка, ещё вполне пригодных для того, чтобы называться лотками, а не бестолковой грудой гнилых брёвен: один правый и один, соответственно – левый. В правом глубина воды было сантиметров десять; поток красиво струился по светлым жердям лотка и с виду был вполне безопасен, однако, когда мы спустились туда с целью исследовать дно, нас едва не унесло. Впрочем, дно, как и обещали отчёты, оказалось чистым, и даже на выходе из пятнадцатиметрового лотка не было никаких «чемоданов». Короче, здесь можно было пытаться пройти, в крайнем случае, если лодка застрянет в лотке – просто вытолкнуть её руками.

Левый лоток нам понравился меньше. Он был хоть и глубже, но зато последняя треть бревенчатого дна напрочь отсутствовала. Вода, падая со сломанных брёвен, образовывала небольшой вал, под которым разглядеть дно не было никакой возможности. Лоция обещала нам серьёзные повреждения, если мы пойдём этим путём.

Поскучав немного над левым лотком, выглядевшим более соблазнительно, но и более пугающе, Саня развернулся и отправился к своей байдарке, чтобы пройти соло по правому лотку. Команда буквально гроздьями нависала над лотком, любопытствуя, как это получится у Сани, поэтому, когда на последних метрах он всё же застрял, желающих столкнуть его на бурлящий простор нашлось предостаточно.

Саня нормально прошёл шиверу за плотиной, а вот на втором перекате сел на риф и некоторое время ковырялся в тамошних булыжниках – прямо перед выходом в озеро. «Свирь» (Димон/Светич) ломанулась по левому лотку и, перевалив кромку излома брёвен, миновала шиверу и запарковалась в улове за ней, метрах в двухстах от плотины.

Потом бодренько пошли все остальные, большинство упиралось в мерзкое бревно, прибитое зачем-то к левой стенке лотка – не миновали этой участи ни мы с Натахой, ни ШурШур с Андрюхой; за шумом воды не было слышно матюков, сопровождающих протаскивание байдарок и комментирующих предположительно состояние шкур и набора после такого экстремального прохождения лотка. Ей-Богу, уж лучше бы мы пошли слева!

В общем, не прошло и полутора часов, как злополучная плотина осталась позади, и эскадра собралась в южном углу Щучьего. Ничего выдающегося озеро собой не представляло: иной деревенский пруд будет поболее, чем такое озеро. Как обычно, кувшинки и прочая озёрная флора, одно хорошо – хоть глубина у него была порядочная, да левый берег скалистый.

На середине озера в рядах команды стали слышаться нестройные вопли, что, мол, тонем. И вправду, то криминальное бревно в лотке, видимо, наделало изрядных дыр в шкурах, и некоторые лодки оседали прямо на глазах.

Решили пристать к левому берегу примерно в середине пути по озеру – там на карте были обозначены развалины деревни Алозеро. Самые повреждённые байдарки были разгружены и вытащены на берег для проклейки; я же, несмотря на наличие в нашей изрядного количества воды, наказал Натахе забить на это – благо, на Маслозере нам светила очередная днёвочка, и я справедливо считал, что уж там-то времени для проклейки будет полно.

Пока народ клеился, кто-то полез шумно купаться, я же успел вздремнуть и сбегать к развалинам деревни. Это вам даже не Ригорека – там-то хоть некоторые строения выглядят населёнными, а здесь от так называемой деревни (она, кстати, уже и на карте отмечена как разв. Алозеро) осталось лишь поле иван-чая с торчащим посреди остовом печки. В сотне метров от злополучных развалин, рядом с костровищем, нашёлся чёрный камень с выбитой надписью «ТУЛА. Чернь». Теперь я знаю, кто развалил деревню Алозеро. Когда-то, кромешной ночью, злобная чернь из Тулы с гиканьем и посвистами налетела на спящую деревню и побросала жителей вместе со срубами в озеро. А печь разбирать было лень. А чтобы все в тех краях помнили, кого надо бояться, на камне выбили название племени. Ну, или там социальной группы.

Тем временем полуторачасовой ремонт лодок подходил к концу, и вот уже экипажи отваливают от воняющего тухлой рыбой берега и берут курс на северо-западный угол озера. Та-ак, шиверка небольшая.…На карте дальше значится прорва порогов, а лоция сообщает лишь об одном существенном – Немесе, 1 кс. Интересно, кто из них прав? А похоже, что речка наша пересекает очень длинный, но истёртый шкурами байдарок почти до полного исчезновения кряж. Перекат следует за перекатом, проще сказать, что несколько километров реки сплошь состоят из перекатов, чередующихся с крошечными плёсами. Перекаты следовало бы назвать здесь местным словом «карёжки», потому что какими бы небольшими они ни были, шкуры байдам они карёжили капитально. Уж не говоря о том, что и в плёсах булыжники были набросаны повсеместно – ну, прямо как на Козледегах.

Примерно через час показался Немес. Точнее, мы потом узнали, что это Немес, и то лишь потому, что был нам обещан какой-то фантастически красивый каньон, на поверку оказавшийся одинокой скалой, грустно приткнувшейся на правом берегу. В целом же так называемый Немес вряд ли сложнее всех предшествующих перекатов, и за что ему дали имя – я плохо понимаю. За скалу, должно быть.

За Немесом потянулась такая же бодяга, как вчера вечером – скорбные болота с одинокими ёлками-палками, бессистемно торчавшими повсеместно, и мы уже было опять затосковали, решив, что выхода отсюда нет, но река сегодня быстро над нами смилостиви-лась, ограничив время просмотра болотно-палочного шоу всего каким-то часом.

Первая стоянка на Лежево (по сути, это было ещё не само озеро, но оно хорошо просматривалось метрах в трёхстах впереди) была на удивление свободна. Правда, как обычно, ни к месту, ни ко времени – сегодня нам предстояло добраться до деревни Маслозеро, что в нескольких километрах к востоку от устья Охты.

Около девяти вечера все байдарки, выбравшиеся, наконец, из речки на озёрный простор, слились в один балдамаран – покурить, погрызть сухарики, потрещать о скорбных делах, а мне – ещё и заглянуть в Санькину карту, которая была до сих пор на удивление сухой.

В карту, конечно, можно было бы и не смотреть – и так ясно, что идти нужно на восток (это когда заходящее солнышко светит примерно в…спину), однако всё равно приятно подержать в руках артефакт цивилизации, столь небрежно засунутый в Москве в файлик и представляющий завидную ценность здесь, в глуши.

Побездельничав минут десять, экипажи бодро устремились в сторону обещанной деревни, где, кроме Митрича, нас должны были ждать шоппинг и баня. Однако время шло, поганые торфяные берега сменялись прочными скальными выходами, мы с Натахой потихоньку тонули – сказывались последствия моего пофигизма на Щучьем (пришлось даже приставать к берегу и отчёрпываться), а деревни-то всё не было и не было.

Но вот за очередным каменным мыском показался безлесный взгорок – вроде тех, на которых здесь любят строить деревни – только никакой деревни мы на нём опять не увидели. И опять эскадра закачалась на слабой озёрной волне; вперёд пошла лишь Санина байдарка – узнать, кто украл деревню.

Прокинувшееся вдоль берега вице-адмиральское судно принесло неутешительные известия: никакой деревни не видать, хотя, по карте судя, она должна быть именно здесь; Митрича, кстати, здесь тоже нет. Берег для стоянки поганый, дров опять-таки нет, поэтому было принято волевое решение вставать на противоположном берегу, примерно в километре отсюда, где и без бинокля можно было прекрасно разглядеть каменные плиты.

 Ещё через десять минут мы уже разгружали байдарки и вытаскивали их на берег. Стоянка оказалась вполне пристойной – здоровенные тёмные камни образовывали что-то вроде бухточки и вполне годились как для удобной проклейки байдарок, так и для привычного разбрасывания по ним шмоток. Против шмоток попытался возразить Саня, но он с Димоном всё равно собирался на разведку на другой берег, поэтому и слушать его никто не стал.

К его возвращению костёр уже весело полыхал, несколько раз попытавшись поджечь окружающий лес, и даже вполне кипела вода. Привезённые новости не утешали, и за них следовало бы сварить суп из тех, кто их привёз. Деревни они не нашли, Митрича также не встретили, зато наткнулись на изрядно весёлых рыбаков из Москвы, владельцев 40-литровой бочки с пивом и УАЗика, на котором они сюда и приехали. Рыбаки сообщи-ли, что полумифические железные фермеры окончательно перешли в разряд мифических – деревня сгорела года четыре назад (привет, шоппинг!), и что никаких Митричей они на берегу не видели ни вчера, ни сегодня, да и завтра, возможно, тоже не увидят.

Ну что же, были сто и ещё одна причина, которые могли задержать Митрича в Москве. На настоящий момент мы сделали всё, что от нас зависело: прибыли в точку встречи, и оставалось только ждать.

Колбаситься у костра ни у кого уже не было сил – хотя переход-то был вроде достаточно коротким и уж куда менее муторным, чем вчерашний. Даже у меня не хватило ни сил, ни желания ставить свою вымокшую палатку, поэтому спать я решил прямо на береговых камнях.

Димон с Андрюхой бодро поблеснили в озере с полчаса, однако ничего, кроме нескольких недалёких окушков, рыбалка им не принесла. Плюнув на спиннинги, они поставили на берегу донку с колокольчиком, строго-настрого предупредив влюблённые парочки, активно слоняющиеся по берегу туда-сюда, да и всех прочих праздношатающихся, что за попусту задетую донку будут казнить без суда и следствия.

Я же, бросив на здоровенную каменную плиту в двух шагах от костра спальник и надев на ноги чуни, попытался броситься в объятья Морфею.

(Отмечу, что решение ночевать на берегу было не самым мудрым в моей жизни, лучше уж было напроситься в чью-нибудь палатку, даже какой-нибудь из влюблённых парочек под бок – комаров здесь было хоть и немного, но под утро они достали, и о Морфее пришлось забыть напрочь, к тому же плита имела небольшой наклон к озеру, и я всё время съезжал с неё вместе со спальником.)

 

02–03.08, Маслозеро, траверс сгоревшей деревни Маслозеро, точка встречи.

 

Последовавшие две днёвки следовало бы свести в один день. Не то, чтобы оба дня были похожи один на другой как две капли воды, однако что-то общее (физическая расслабленность, переходящая в конкретную лень, и всё возрастающая напряжённость по поводу отсутствия Адмирала в точке встречи), несомненно, было.

Утром первого дня, после лёгкой проклейки судов, Саня с Димоном сгоняли на «Свири» не только к рыбакам, но и к последнему, видимо, выжившему после пожара фермеру, переселившемуся из развалин деревни к устью Охты. Фермер был с изрядного бодуна, да и собака его излишней тактичностью не отличалась (ну откуда у тамошних собак бон тон?), однако дядька подтвердил, что никого нового в ближайшие дни не появлялось. Рыбаки же, по доброй рыбацкой традиции по утрам находившиеся не в лучшей кондиции, чем тот фермер, а по вечерам, соответственно – изрядно гудевшие, тем не менее, тоже никого не видели, и так было оба дня.

Вернувшийся ни с чем Саня выкупался и сел на берегу с биноклем, не сводя оптики с рыбацкой стоянки и её окрестностей. Логично было бы предположить, что Митрич, добравшись до несуществующей деревни, будет искать людей по характерным ориентирам: запаху и свету костра и пьяным воплям. Поэтому никто особо не сомневался в том, что рано или поздно он появится у рыбаков; вот за ними и наблюдали.

Так Саня до вечера и просидел с биноклем (компанию ему поочерёдно составляли почти все, чаще всего – Тоха и Супер-Димон), делая перерывы только на еду и на перекуры.

Кстати, о перекурах. Большинство курящих, как люди практичные, решили в этом походе, наконец, покончить с вредной привычкой, и мало того, что сигарет взяли меньше городской нормы (я, например, взял ровно три пачки табаку, что в точности соответствует моей городской норме), так ещё и всякой суперлёгкой дряни (доходило до того, что сигаретам Winston One отрывали половину невообразимо длинного фильтра – и так курили). Естественно, надежды не оправдались. На свежем воздухе куришь никак не меньше, а больше; световой день длиннее, опять-таки, пьянки, - поэтому ещё в точке отъезда Митрича ему был заказан из Москвы едва ли не ящик сигарет. По мере того, как Митрича с ящиком всё не было и не было, а сигарет оставалось всё меньше и меньше, народ стал нервничать и тщетно пытаться экономить табак.

Практичная Натаха, в частности, имеет полезную привычку бычковать сигареты (за что и получила погоняло “Бычок”), но даже и ей доброхоты посоветовали делить сигареты не на две, а на три части, причём одни советовали “после завтрака, обеда и ужина”, другие уточняли, что делить надо вдоль.

Трубка моя время от времени идёт по кругу; особое внимание ей уделяет Андрюха, который, куря её, принимает горделивую позу и становится изрядно похожим на Отца Народов. Но без усов.

В первую днёвку при чистом небе весь день дул какой-то фантастический южный ветер, который даже умудрился поднять на озере небольшую волну. Он дул сильно и уверенно, унося вглубь леса заодно с мошкой разбросанные по стоянке небольшие предметы, и создавалось ощущение, что нас испытывают в аэродинамической трубе.

Напряжение ожидания постепенно возрастало, явно, однако, никак не сказываясь. Народ лоботрясничал, как обычно на днёвках: в основном купался и спал. Я тщетно пытался нагнать дневниковые записи, в чём ни на йоту не преуспел, ибо отвлекали меня постоянно: мне пришлось расписать пулю с Натахой и Тохой (она надрала нас обоих, как сынков) и поучаствовать в игре в мафию (бессмертная фраза Димона повторялась из кона в кон – кивая на меня, он говорил: “А я бы мочканул интеллигентишку!”) Несколько страниц мне всё же удалось написать, а потом игра в мафию мирно и логично, как бы сама собою, переросла в пьянку.

Пьянка удалась на славу. Сколько спирта было смешано с водой и преобразовано в “коровку” сначала - я не помню. Тем более не помню, сколько доливали потом. Помню только, что результатом неумеренного употребления КСН стал затянувшийся чуть не до утра большой гала-концерт, в котором пение известных мне песен продолжилось пением малоизвестных, но содержащихся в большущей стопке бумаги, привезённой Светичем (там было Фсё – от “Аквариума” и песен из фильмов Гайдая до едва ли не Алсу и Земфиры), а затем и вовсе неизвестных мне песен, стихийно приходящих на ум кому-то из Команды. Помню, что шмаляли ракетами в белый свет, как в копейку, и довольно дружно орали пьяными голосами: “Мии-три-ии-ич!!!” Помню также, как Натаха тщетно требовала от меня исполнения небезызвестной (но не для меня) песни “Хиппаны” из раннего ДДТ, а потом, отчаявшись, попыталась научить её петь меня. Помню, что потом как-то весь народ куда-то делся, и я остался как бы не в обществе одной Натахи, которая, как человек упорный и последовательный, то пыталась объяснить мне, как правильно петь “Хиппа-нов”, то принималась петь их сама, так, что, вероятно, и сами хиппаны – из тех, кто выжил, - да и рыбаки на соседнем берегу в палатках тревожно переворачивались во сне.

Потом куда-то исчезла и Натаха, и я в лучах восходящего солнца поплёлся к своей палатке, пытаясь не наступить по дороге на чужие и одновременно донести в целости гитару.

Потом ничего не помню.

 

*  *  *

 

На следующий день с утра, которое по традиции наступало не раньше двух дня, народ вяло выползал из палаток – по большей части для того, чтобы, сожрав так называемый завтрак, перейти к послеобеденному сну. Погода не задалась: злобный южный ветер принёс здоровенные тучи, которые то и дело пытались пролиться моросящим дождём.

Сдерживая похмельные стоны, Команда, с некоторой опаской посматривая на Натаху, решилась присвоить ей очередное погоняло «Зажигалка» - как потому, что её красными «Cricket’ами» пользовались уже почти все, так и потому, что зажигала она вчера не по-детски, а «Хиппаны» в её исполнении заставили содрогнуться не одну боязливую душу, да и сильные души ужаснулись.

Пуля в этот вечер осталась недописанной, игра в мафию не утешала, рыбаки напротив, будто издеваясь над нами, квасили, перемежая сей творческий процесс тем, что катались по этому грешному озеру туда-сюда на своих лодках – а нам всё казалось, что вот-вот одна из лодок повернёт к нашему берегу и из неё, сконфуженно улыбаясь, выберется Адмирал.

Но рыбаки всё пьянствовали (а мы – не то, что не могли уже больше, а просто почему-то не хотелось), лодки всё сновали, солнце клонилось к позднему закату – а Митрича всё не было и не было.

Развлечь погрустневшую команду взялась было Линка, затеяв блины. Но и блины никого не утешили. Многие потихоньку попрятались по палаткам, не то погружённые в собственные мрачные мысли, не то напуганные завтрашним ранним подъёмом. Неутомимый Андрюха вылил на сковородку остатки теста одним огромным шлепком, грамм, не соврать, в 200. Первый в его жизни блин (точнее, всё же оладий) непременно должен был выйти комом, однако случилось по-другому: Андрюха ловким и точным движением подбросил блин над сковородкой и прекрасно поймал его непрожаренной стороной.

Короче, блин получился очень аккуратный, почти правильной формы и внушительных размеров; его можно было бы занести в книгу рекордов Гиннеса как самый большой испечённый в полевых условиях блин. Внутри он, разумеется, не пропёкся – а кто же ожидал другого? – но оставшиеся у костра (преимущественно мы с Андрюхой) ели да нахваливали. Ничего, в походе ещё и не такое сожрёшь.

Потом запал кончился уже и у Андрюхи, и мы расползлись по палаткам.

 

4.08, о-в Добрых Духов, озеро Воронье.

 

Днёвки внезапно кончились, и начались тяжёлые трудовые будни. Начались они, как всегда, некстати, да ещё в восемь утра.

Народ лениво поднимался, угрюмо вспоминая беззаботные днёвки, и выволакивал из лесу на берег невообразимое количество шмоток. На берегу людей уже поджидало, потирая свои гнусные лапки, воинство слепней и комаров.

Собрались на удивление быстро, всего за четыре с небольшим часа. Погода в это утро ещё не сказала своего веского слова, оставаясь притворно-солнечной. О вчерашней грозе как будто было забыто, и мы, введённые в заблуждение, вышли, как всегда, в шортах и в майках. Наше счастье, увы, продолжалось недолго. Пара экипажей (ШурШур/Линка и я/Натаха) успели посетить, извиняюсь за выражение, музей туристического быта, стоявший на развалинах деревни Лежево. Если это и есть настоящий музей, то быт простого русского туриста выглядел весьма неприглядно – расписанные и изрезанные стены избы, бутылки из-под водки да сигаретные бычки – на самом-то деле это, видимо, рыбацкая изба, а свинарник устроили какие-то диверсанты, желающие, чтобы туристский быт предстал перед гостями Карелии наиболее отвратительными сторонами.

Так вот, не успели две лодки отойти от берега и нагнать остальных, которые на траверсе плотины из Лежева в это время беззаботно перекусывали и надирались остатками «коровки» прямо из канистры, вопреки заветам Адмирала, как небо, мерзко наливавшееся густой синевой за нашими спинами, сиречь, с юга, наконец разразилось первыми молниями и покрылось пеленой дождя, причём не только сзади, но и по сторонам.

Поначалу показалось, что мы сумеем уйти из-под грозы, втопив как следует. Мы втопили, но тщетно. Дожёвывая на ходу остатки перекуса, экипажи наперегонки неслись к плотине (будто там мы могли бы укрыться от дождя), и оставалось до неё метров двести, как по воде ударили первые капли. Сначала это было даже забавно – после такой жары, да вдруг забесплатно освежиться! Однако так казалось недолго, да и то самым недальновидным и морозостойким. Потому что стало реально холодно. Да и волна пошла реальная – хорошо ещё, что ветер был попутным, ибо встречный ветер с такой волной, да в ливень – удовольствие, скажу я вам, никакое.

С таким оптимистичным настроением мы ввалились в плотину. Просмотр по лоции рекомендован не был, да и не стали бы мы просматривать по любому. Просто вошли в слив с дистанцией едва не в корпус байдарки, прокатились по лотку со стоячими валами, будто по американским горкам, и вывалились в узкий коридор с деревьями по берегам, который сделал бы честь любой английской аллее. Если её наполнить водой.

За левым поворотом аллея, будто по мановению волшебной палочки, превратилось в озеро, объективно самое мерзопакостное на маршруте. Саргассово море просто отдыхает по сравнению с этим отстоем. Водорослей и кувшинок в Торосозере явно больше, чем воды. Мы уныло гребли в этом компоте, под проливным дождём; молнии долбили по берегам, но в нас не попадали. Хотя иногда становилось жаль – лучше погибнуть во вспышке, чем влачить такое скорбное существование. Даже если бы у какой-нибудь байдарки вдруг открылись кингстоны и люки, она, боюсь, не затонула бы целиком, а ушла бы в воду максимум не выше фальшборта.

Мы уже и не чаяли выбраться из этого озера, как вдруг оно кончилось как-то само собой. Перейдя, как водится, в речку, причём с таким изрядным течением, что мы еле успели зачалиться. Все дружно полезли на берег переодеваться, хотя, на мой неискушённый взгляд, под таким дождём делать это было бессмысленно. Я так и остался в шортах, правда, накинул на Натаху ветрозащитную пятнашку, а сам натянул насквозь мокрый спасжилет – больше для тепла, чем для безопасности.

За поворотом скрывалось очередное препятствие, которое первыми пошли Саня/Юлиус. Когда мы последовали за ними, то увидели поток, разделявшийся на два рукава. Левый вызывал большие сомнения, так как выглядел более мирным, да и основной поток уходил явно вправо. Туда мы и пошли.

Нас ждал длинный лоток с порядочными валами – как бы повтор тех американских горок после Лежева, только раза в три подлиннее. Проход – без проблем – ровно по центру, камней я не увидел, разве что шкрябнули пару раз обо что-то днищем. Натаха отбивала камни веслом, как заправский вратарь шайбы, а мне из-за её широкой спины, сквозь залитые дождём очки всё рано ничего не было видно.

Вывалились из лотка, дождались всех, кроме ШурШура и Линки. То ли утонули, то ли застряли в лотке – хотя, казалось бы, где там можно застрять? Ждём пять минут, ждём десять…Холодно, мерзко, идти уже никуда неохота, а впереди ещё, я извиняюсь, порог Пебозёрский, категория 2-3, его ещё и просматривать надо, а вот не хочется…

Короче, мы и не стали его просматривать, надеясь на лоцию. Саня жестом усталого вице-адмирала махнул рукой, и мы с Натахой ринулись вперёд. Метров через пятьдесят мы увидели между деревьями поверхность Пебозера, но смотреть на него было уже некогда: река в стометровом пороге опять разделялась на два рукава, мы вовремя срулили влево, и, махая грёблами, устремились по главной струе. На выходе, по легенде, нас ждал изрядный «чемодан»; Натаха вовремя обошла его слева, и мы, получив хороший пинок в правый борт, вывалились в Пебозеро.

Вопреки ощущениям, мы не тонули. Остатки памяти свидетельствовали о том, что где-то поблизости должны быть стоянки на 60 человек. И действительно, справа от порога обнаружился песчаный пляж, на котором я оставил бесстрашную Натаху, а сам отправился обратно – в порог, с веслом, где, клацая зубами от холода, весело орал проходящим: «Левее! Леве-еее!!!»

Тем временем в озеро с визгами и с криками вывалились ещё два экипажа: Димон/Светич и Андрюха/Супер-Димон/пьяная Татьяна. Истерически хихикая, они стояли на траверзе порога, высматривая тех несчастных, кому прохождение ещё предстояло.

…Тем временем ШурШур с Линкой проходили мимо лотка левой протокой. На самом деле, они не столько проходили, сколько несли байдарку по камням. Зря они туда пошли. По дождю, да по камням…. Вот в хорошую погоду – это в кайф обнести классный порог глухой протокой. А вот по дождю – нет.

…Тем временем я отдавал концы, стоя в пороге. На смену мне подошёл благородный Димон, и я пошёл на берег пытаться найти дрова для костра. Я пока ещё ясно сознавал, что если не будет костра – я отдам концы здесь и сейчас. Искать дрова в этих местах с самого начала было затеей безнадёжной. Мы были, видимо, далеко не первыми, кто терпел бедствие в Пебозёрском пороге. Но, боюсь, последними, кто сумел найти здесь дрова. Хотя дровами это можно было назвать лишь с большим натягом: несколько веточек сырой ольхи и гнилой берёзы без литра-двух бензина зажечь можно было даже не пытаться.

…Мне удалось ещё в полном сознании увидеть два экипажа: Саня/Юлиус и Саша/Тоха, без явных повреждений шмякнувшихся в озеро, и третий, ШурШур/Лина, играющий в «медного всадника» на последнем камне порога, потом сознание померкло…

…Вернулось сознание в тот момент, когда рядом полыхнул костёр. На пляже разыгрывалось цирковое представление: ШурШур ходил на руках, Линка кувыркалась, остальные танцевали невообразимый брейк-данс. Короче, стадо телепузиков на выезде. Натаха переодевалась в боевую одежду – пятнашечный костюм зимней раскраски; чёрно-белая бандана на голове добавляла её облику воинственности, не хватало, пожалуй, пары пистолей и большой абордажной сабли в руках. Или же индейской маскировочной окраски.

Так или иначе, Пебозёрский порог был пройден, убогий костёр дымился, подошедший Андрюха сурово влил в меня полкружки 20% раствора спирта, уверяя, что эта мерзость для моего же блага…Короче, жизнь продолжалась.

Саня предложил немедленно вставать на стоянку, но, сражённый аргументом о качестве и количестве местных дров, отдал команду о скорейшем выходе на воду нашей полурасчленённой эскадры. Впрочем, нам было чему радоваться, и Саня едва не лопался от гордости: группа чайников без особых потерь прошла порог 2кс – знал бы он, что мы и впредь будем подобные пороги проходить без просмотра; я не призываю к подобному безответственному подходу, просто отвратительные погодные условия диктовали нам высокие темпы. В конце концов, Пебозёрский показался нам карамелькой по сравнению со всем тем, что ожидало нас впереди.

Не прошло и полутора часов после форсирования порога, как скорбного вида байдарки устремились курсом на северо-северо-восток, через Пебозеро, через Хииз-ярви, мимо развалин гигантской, по местным масштабам, деревни Пебозеро. С берега её покосившиеся дома смотрелись на удивление величественно – наверняка она почти целиком состояла из сельских клубов или, минимум, из амбаров. Два наших вечно любопытствующих экипажа - ШурШур/Линка и я/Натаха – не преминули её посетить, и ШурШур снялся там в гигантских цепях. В одном из домов уцелела баня - не исключено, что её можно наладить.

Воронье, последнее крупное озеро на маршруте, разительно отличалось от всех, прежде виденных. Надоевших болот здесь не было видно и в помине: все берега были скалистыми, как норвежские фьорды, а растительность напоминала леса из фильмов про викингов. Встать сегодня хотелось на острове Духов, на траверзе мыса с ларьком и баней, на котором, как нам казалось, мы могли бы пополнить ставшие уже дефицитными запасы сигарет, а заодно, хохмы ради, попытаться разжиться пивом.

Остров Добрых Духов, несмотря на некую оторопь и усталость после Пебозёрского, мы нашли без особого труда, взяв чуть правее после выхода из Хииз-ярви. Оторвавшись от всеобщего балдамарана, к приметному острову с треногой устремился экипаж Димон/Светич, а вскоре, устав ждать вестей от разведчиков, неторопливо погребли и все остальные. Тренога с флагом оказалась «маяком» острова Духов. Что там за флаг был поднят – я так толком и не разглядел – чёрный с белым какой-то, едва ли не Jolly Roger, но лезть на маяк и менять его на наш, Андреевский, не было уже никаких сил.

На одиозном острове, как мы выяснили, две основные стоянки, обе на западной оконечности: одна с южной стороны, другая – с северной. Мы встали на южной. Стоянки изрядно загажены, хотя так же изрядно обустроены (помимо традиционных бань, на нашей, например, был врыт в землю стол с лавка-ми) – но для острова, который не минует практически ни одна из групп, проходящих по Охте, состояние на удивление прилично.

…Едва успев разгрузить байдарки и вытащить их на берег, Команда разбежалась знакомиться с рукотворными артефактами острова. Обычно к такому творчеству у людей отношение или резко позитивное, или сугубо негативное. Уж не знаю, почему так, хотя лично я плохо понимаю, как у кого-то это может вызывать раздражение. Пытаться описать все объекты – дело весьма неблагодарное, их там несколько сотен. И всё же, попытаюсь классифицировать и описать наиболее занятные.

Экспонаты можно условно поделить на две группы: статУи и всё остальное (как правило, разные забавные инсталляции). СтатУи в большинстве своём врыты на крохотном пляже с северной стороны острова, хотя несколько есть и на Южной стоянке, и на юго-западном мысу. Самые древние представляют собой некое подобие каменных идолов Острова Пасхи (либо народ начинал здесь творить в 70-е годы, когда сама тема была популярной, либо такие формы легче всего поддаются изготовлению грубым орудием – топором, например, - и, значит, распространены повсеместно). Более поздние вырезались также и с помощью ножей, так что черты их мягче, хотя и менее глубокие и характерные.

СтатУи частенько снабжаются разными полезными предметами, преимущественно, головными уборами и сигаретными бычками. Действительно, стоять неподвижно на берегах острова в дождь довольно тоскливо, особенно без какой-нибудь рваной банданы или разбитой каски на деревянной голове.  О бесспорной пользе сигаретных окурков для статУй я уж и не говорю; это – местный фетиш, и без бычка в деревянном рту работа явно считается неоконченной.

Честно говоря, граница между двумя группами экспонатов довольно условная. К чему, например, следует отнести искусно вырезанного из полуторалитровой пластиковой бутылки добродушного комара, в шляпе и с непременным бычком в зубах, или, например, полутораметровой длины деревянную щуку (это называется “рыба воблядь” – как я понимаю, гибрид воблы и стерляди), подвешенную над обрывом с помощью удочки величиной с оглоблю? Опять-таки, не являются никоим образом ни статуЯми, ни инсталляциями классические останки человеческой цивилизации, такие, как толстые ржавые цепи (из деревни Пебозеро, я думаю), якоря, внушительный гребной винт (если он не с берегов Белого моря, тогда по Вороньему в своё время ходили приличные буксиры…) и совершенно неподъёмный тракторный культиватор (очевидно, он должен был ознаменовать неизбежную победу сельского хозяйства надо всем остальным на этом острове).

Избушка на курьих ножках и прекрасно выполненная (архангелогородцами, если не ошибаюсь) беседка над обрывом – тоже вроде ни то и не другое, а вот стоящий в беседке никелированный самовар, аккуратно включённый в прибитую к дереву розетку – это уже тянет на какую-никакую инсталляцию.

Ну, вот и перейдём потихоньку ко второй группе – инсталляциям.

Кое-что просто потрясает самой своей концепцией. Например, небольшой камень с надписью “Изюм утоп. 14.VII.93”, а рядом – деревянный сруб с торчащими оттуда нога-ми и рукой с выставленным средним пальцем. Это же надо, думал я, в этот день я в Москве отмечал свой двадцать второй день рожденья, а люди несли здесь горькие утраты, таким вот непристойным образом у них утоп изюм, они его похоронили с почестями… Короче, “страна не зарыдает обо мне, но обо мне товарищи заплачут…” Н-даа, грустно. Жизнь бренна, а жить – страшно. Вот так живёшь-живёшь, а потом утопнешь где-нибудь, как тот изюм. Хорошо, если камешек найдётся кому поставить.

Более оптимистично выглядела другая инсталляция: нечто среднее между мостками и трамплином для прыжков в воду, нехилых таких размеров, установленное на самом краю обрыва; в конце таинственной установки укреплёна деревянная рама с прибитой сверху табличкой “Концы в воду!” Команду после Пебозёрского и последовавшей на другой день тотальной пьянки такая постановка вопроса очень воодушевила, многим даже хотелось использовать установку по прямому назначению (кажется, Натаха тоже туда ломилась). С другой стороны, купаться в такую погоду почему-то никому особо не хотелось, к тому же никто не мог поручиться за то, что под десятиметровой скалой найдётся хотя бы метра четыре глубины для безопасного прыжка. Проверять, к счастью, никто и не рискнул.

Весь комплекс испытанных на установке ощущений как бы готовил чувства к посещению Кивиристи – готов поспорить, что большинство из нас на пороге испытывали те же противоречивые желания. Но об этом – в своё время.

Ещё раз повторюсь: описать все артефакты невозможно, да и ни к чему, но попробую хотя бы перечислить всё, что позабавило больше всего:

-               деревянный пулемёт “Максим”, повёрнутый стволом на запад – наверное, русско-финской войной навеяло (в сумерках чёрта с два от настоящего отличишь!);

-               деревянный же компьютер с тремя мышами, двумя настоящими и одной – опять же деревянной, подключённый к розетке и с кучей околокомпьютерного барахла вокруг (остатки дискет, крышка от винчестера…);

-               висящий над компьютером таксофон из того же материалу;

-               крошечный катамаран с автомобильными номерами, висящий над обрывом;

-               “платный туалет”, разумеется, с настоящей какашкой внутри;

-               гитара и самолёт, конечно, из дерева;

-               пара сундуков – “жертвенный” и с записками;

-               и т.д. – пусть меня дополнят друзья из Команды….

…Экипажи – кто попарно, кто поодиночке – разбрелись по острову, и, сталкиваясь, обменивались восторженными воплями по поводу того или иного экспоната – короче, делились впечатлениями. Через некоторое время все всё ж таки стали возвращаться на стоянку, напряглись, растянули верёвки, устроили очередную выставку-распродажу мокрых шмоток, поставили палатки и приступили к изготовлению и приёму пищи. Спирту развели немного – не было ни особого желания, ни сил – и, вяло отпраздновав безаварийное прохождение Пебозёрского порога, стали разбредаться по палаткам.

Погода продолжала оставаться сомнительной, концерт не задался – я спел, наконец, окуджавскую «Надежду», которую так долго выклянчивала у меня Линка, и что-то из Высоцкого по просьбе Натахи, а потом как-то вдруг оказалось, что у гаснущего костра остались лишь мы с Саней. Саня с некоторой тоской и досадой взглянул на меня с гитарой и несколько брюзгливым то-ном осведомился, не знаю ли я что-нибудь из Ивасей. Каким бы уставшим я ни был, но запаса из самых патетических ивасёвых песен хватило ещё на полчаса. Потом ещё примерно столько же  просто почесали языками на темы незащищённости наших тонких душ от житейских невзгод в полевых условиях, и, наконец, выкурив на двоих сигаретку, без сил расползлись по палаткам.

Боже, благодарствуй! Завтра – днёвка!

 

5.08, о-в Добрых Духов, озеро Воронье.

 

Наутро я поднялся одним из первых – куда раньше привычных уже двух часов. Не то, чтобы я был закоренелым фанатом ранних подъёмов, а просто почему-то вдруг расхотелось спать. Или это погода начала меняться? Запалив костерок и повесив греться кан со вчерашним чаем, я пошёл на южный пляж – за бревном.

Вчера вечером я извлёк из рюкзака специально привезённый сюда из Москвы артефакт – разбитый, изувеченный старый DAMPSовский мобильник размером чуть не с полблока сигарет. Похоже, только я один предполагал, что мы здесь увидим, и решил оставить что-нибудь и от нас. По-моему, мотороловский мобильник в этой глуши – довольно стильно.

Однако мне совершенно не шло на ум, какую инсталляцию можно с ним измыс-лить. Но вот вчера, когда Команда, проникшись, извиняюсь за каламбур, духом острова Добрых Духов и по-прежнему переживая тот момент, что мы так и не дождались Адмира-ла, как-то неожиданно и дружно решила – нет, постановила – вырубить Митрича и при-дать ему для связи вышеозначенную моторолу. Собственно, этим-то я с утра и занялся.

…Народ уже поднялся, попил чаю, и даже, помнится, была приготовлена какая-то жратва; потом Команда то разбредалась по палаткам, то снова подтягивалась к костру – а я всё сидел на бревне, которому надлежало стать статУем Митрича, и, вооружившись тремя ножами, вырезал трудноузнаваемые черты лица. Неоценимую помощь оказали Димон с Андрюхой, Тоха и Натаха. ШурШур также посидел рядом с топором и ножом, а Супер-Димон не преминул попозировать над бревном в позе дровосека.

Наиболее дальновидные из Команды (конечно, это был Саня и братья) пытались клеить байдарки – это стало уже ежедневной, неизбежной практикой, хотя изрядно поднадоевшей. По этому поводу было предложено установить большую заплатку – одну на все байдарки.

Часов около четырёх поднапрягшаяся Команда решила учинить очередную пьянку – а Митричев статУй всё ещё не был готов. Точнее, лик-то его был высечен, и основные силы были брошены на изготовление памятной таблички – дощечки, заострённой в виде стрелы и обожжённой в костре. Текст надписи был в общих чертах обсуждён и утверждён народом; планировалось высечь что-то вроде «Митрич! Мы тебя ждали! Позвони, как сможешь!»

Конечно, было бы достаточно странным ожидать от деревянного статУя, что он сможет позвонить нам по сломанному телефону, к тому же прочно прибитому к нему здоровенным ржавым гвоздём, к тому же без батареи и абсолютно вне зоны покрытия что DAMPSовской, что GSMовской сети Пчелайна. Но так велико было желание всех, что казалось – вот-вот статУй встанет, превратившись в настоящего Митрича, недоуменно рассмотрит древний мобильник и испытующе поглядит на нас: достойно ли мы прошли без него часть маршрута? Возможно, кому-то было неловко начинать пьянку в отсутствие бдительного Адмирала, но свежевырубленный Митрич не спешил оживать, а свежеразбодяженная «коровка» начинала выдыхаться. Если б не Саня – так, наверное, и не начали бы, впустую тусуясь возле стола.

Вице-адмирал терпеливо дождался, пока все разберут сосуды с КСН, затем поднял собственную кружку и загадочно произнёс: «До свидания, господа!» Все застыли в некотором недоумении – мол, куда это он собрался? Не Митрича ли искать? Или мы его настолько достали, что он готов идти куда глаза глядят, только бы нас не видеть? Потом поняли, что тормозить уже поздно, и принялись пить «коровку», по ходу прощаясь с Саней. А тот тем временем рассказал, что как-то ночью, будучи уже изрядно под пивом, наткнулся в центре Москвы на шемякинскую скульптурную группу «Пороки» и, обнявшись с «Пьянством», пил последнюю бутылку пива…

«Коровка», как выясняется, вещь подлая. Я уж не знаю, как она действует на других, но мне стандартную кружку засосать – как два байта об асфальт, а ведь это полкружки водки!

Народ подходил к столу, как к шведскому, наливал себе КСН, заедал, чем было, а я всё же продолжил свои плотницкие экзерсисы – пока не напился вконец, надо было вырезать надпись на табличке.

Всех очень живо интересовал вопрос, когда же будем закапывать Митрича; я же корпел над восклицательным знаком со швейцарским ножом в руках, вслух размышляя о превратностях судьбы и смысле жизни. Подошедшая Линка поинтересовалась тонкостями плотницкой работы, попрепиралась со мною по поводу смысла жизни, и, наконец, посоветовала «ценить то мгновение, когда ты вырезаешь восклицательный знак!»

Молодёжь, кстати, в плане мировосприятия часто кажется мне очень мудрой – или, может, это я сам такой тупой старый пень? У них есть свои заморочки, но по части отсутствия рефлексии и умения воспринимать жизнь здесь и сейчас они дадут мне сто очков форы. Ну минимум – девяносто семь.

Закончив возиться с табличкой, я вмазал ещё «коровки» и через некоторое время понял, что больше не хочу быть плотником. Пусть народ делает с Митричем, что ему больше нравится (только меня позвать не забыть!), а я лучше предамся душеспасительным разговорам с Юлиусом.

Судя по всему, Юлиус был не против поспасать мою душу, и мы, не пройдя и полусотни метров от лагеря, упали в черничнике по разные стороны от тропинки. Помнится, я задавал вопросы в духе Маленького Принца, а Юлиус с видом старой, мудрой совы пыталась в меру своего наркологического мировосприятия на них ответить.

Потом нас, вальяжно развалившихся и ощипывающих черничные кустики, поймал в объектив папарацци Саня, угостив за это, правда, парой сигарет. Чуть позже мимо нас пронесли усовершенствованный Саней и братьями статУй Митрича; этого вынести мы были уже не в силах, и, бросив разговор и недощипанную чернику до лучших времён, устремились следом за процессией на юго-западный пляж, где была подготовлена яма для закапывания статУя.

Наверное, со стороны это смотрелось довольно сюрнО, в духе Бориса Виана или там Кафки. Происходи это парой часов позже – вполне уместно было бы шествие с факелами и с пением растаманских песен под расстроенную гитару. В светлое же время суток откуда ни возьмись набежала прорва катамаранщиков, которые то появлялись на пляже, то исчезали, причём с моих пьяных глаз численность их периодически удваивалось.

Закопав статУй и придав ему относительно вертикальное положение с помощью принесённых с берега булыжников, мы тут же принялись фотографироваться на фоне свежеобразовавшейся достопримечательности. Я почему-то решил, что в каске буду смот-реться солиднее, сбегал на стоянку, достал из рюкзака и нахлобучил этот головной убор. Должен отметить, что, даже будучи изрядно пьяным, я посочувствовал пехотинцам, вынужденным таскать этот внушительный предмет на голове в течение длительного времени.

На фотографии я получился достаточно смешным.

Дабы не уподобляться пехотинцам и далее, я, поработав наравне со всеми фотомоделью, поспешил отправить трёхкилограммовую каску в рюкзак – до лучших времён и тяжёлых порогов, и, пока я с ней бродил до стоянки и обратно, кто-то наиболее простодушный из команды соорудил у подножья нашего статУя некое подобие каменного алтаря и зажёг свечки. Это уже явно попахивало идолопоклонством, тем более, что к единственной деревянной ноге Митрича была возложена ещё и горсть батареек (мол, надо же от чего-то питать телефон?!) Короче, умудрились нагнать такой тоски, что я, вытряхнув в консервную банку остаток своих благовоний, зажёг их и оставил рядом со свечами и батарейками, а сам по широкой синусоиде отправился осматривать достопримечательности на северный пляж.

Помнится, я несколько раз возвращался к лагерю за добавкой «коровки» и вновь уходил в пампасы; изловившая меня Линка жаловалась на жизнь, а я, в свою очередь, жаловался на что-то пойманной Натахе. А уж кто, кому и на что жаловался в лагере – не знаю, однако «коровка» кончилась вся.

И в который раз я заночевал в гордом одиночестве в по-визборовски сырой палатке. Ветер и мелкий дождь мне в данном состоянии были безразличны, как, впрочем, и всё остальное в этом удивительном мире: «коровка» грела изнутри, спальник – снаружи, а от такого тепла немудрено и задремать.

Что я и сделал.

 

6.08, вечер, стоянки на Ойнагайне.

 

Выбравшись поутру из палаток, мы тут же поняли, что сделали это напрасно. Выбираться из палаток в такую погоду не то, чтобы связано с риском для жизни, а попросту ни к чему.

Погода кончилась. Вся. Напрочь. Нет, не было шторма, и канаты не рвали кожу с рук. Не было тропического ливня. Не было, как ни странно, даже иссушающего зноя. Не было даже комаров, что уж вовсе не лезло ни в какие ворота.

Было только одно необъятное, отвратительно-унылое белёсое небо, где безумный маляр, размешав ведро сажи, одолженной у такого же безумного трубочиста, наляпал здесь и там омерзительные серые мазки, которые с недетской скоростью уносил северный ветер.

Понятно, что выходить куда-то под таким небом не хотелось никому. Под ним и жить-то не хотелось, не то что представить, что сейчас нужно снова собирать весь этот балаган, рассаживаться по лодкам и, как караван верблюдов, идти на север. Возможно, жажду жизни у Команды смогло бы возбудить обещание двухсотлитровой бочки пива и по две пачки сигарет на рыло в день. Увы, большинство из нас было грубыми материалистами и ясно понимало, что не то, что бочки – даже и полбаночки пива на этом острове не найти. Разве что пустых, в составе инсталляций. И прорву давно размокших бычков вместо новеньких, хрустящих пачек сигарет.

Однако этот же реализм подсказывал, что у моря – точнее, у неба – погоды не дождёшься, тем более, что лимит днёвок был исчерпан, а впереди нас ждали наиболее трудные пороги маршрута. Хотя Лина и заявила, что «плыть сегодня надо так, чтобы не было мучительно мокро», воплотить этот девиз, похоже, было нереально.

Скрепя всё, что надлежало в таких случаях скреплять, мы принялись собираться. Наиболее жизнерадостные могли отметить в данной ситуации лишь два положительных момента: отсутствие изрядно поднадоевшей мошки и стремительно уменьшающееся количество (а следовательно, и вес) съестного и спиртного – ведь то, что не съедалось, успевало подмокнуть. Впрочем, смерть от голода нам пока не грозила, зато, пожалуй, грозило никотиновое голодание – свои сигареты кончились почти у всех, и Саня понемногу распределял оставшиеся полтора блока Митричевой «Золотой Явы».

Через пару часов унылые сборы были закончены, и нашу стоянку начали оккупировать столь же унылые и сырые катамаранщики, стоявшие с подветренной стороны – там, по их словам, и вовсе творилось чёрти что, разве что палатки не срывало.

Верить в их россказни не хотелось. Но пришлось.

Едва мы вышли на оперативный простор озера из-под прикрытия каменного острова, как неспокойная гладь, отражавшая безнадёжное небо, вдруг пошла полуметровой волной. До северного берега озера было километра три, и если бы сейчас кто-нибудь вздумал пойти ко дну, спасать его было бы делом довольно затейливым.

Оставалось только держать нос по ветру, грести со всей дури и, тихо матерясь, благодарить Бога за то, что качка килевая, а не бортовая. Казалось, что желанный северный берег не приближается ни на йоту – пожалуй, скорость наша была никак не выше двух узлов.

Но рано или поздно кончается всё – в том числе и наше стрёмное путешествие по Вороньему. Когда все экипажи догребли до северного берега, встал вопрос: а где же исток Охты? Саня, приблизительно сверив местность с картой, махнул рукой влево, на запад; упрямый я решил смотаться на полкилометра к востоку.

Берег представлял собой печальную, бесприютную картину: песчаные пляжики, чередующиеся тощими перелесками, за которыми тянулись необъятные болота. По большому счёту, куда ни греби – на восток ли, на запад – на пляжах отчего-то не появлялось златокудрых чаровниц и ларьков с сигаретами и пивом. Пусть даже «Жигулёвским» или, хуже того, «Клинским». И, наверное, Бог бы с ними, с чаровницами – нам вроде и своих хватало, и даже с пивом – пока есть спирт, но вот с куревом и с истоком Охты были проблемы.

Рекогносцировка на восток не принесла желаемого; к счастью, команда послушалась Саню и в кильватерном строю потянулась на запад. Минут через десять в камышах мы наткнулись на протоку с ощутимым течением, которое принесло нас к развалинам гидротехнического сооружения… Я многое повидал на этой речке, но назвать ЭТО плотиной язык не поворачивался. Более всего ЭТО напоминало исполинскую бобровую хатку, а фактически являлось здоровенным заломом из строевого леса. И туда уходила река.

Дабы не уподобляться героям отчёта Валетова, с известным фатализмом форсировавшим непроходимые преграды, в то время как штатный слив находился в пятидесяти метрах от них, мы предприняли дополнительную разведку. И не прогадали.

Нормальная плотина находилась ещё в полукилометре к западу. Посередине русла виднелось несколько объектов традиционного деревянного зодчества карельских лесорубов – двухметровых в поперечнике срубов, забитых камнями, а в полусотне метров ниже начиналась собственно плотина.

Мы с Натахой причалили к левому берегу, остальные предпочли осматривать препятствие как прописывала лоция – с правого. От плотины остались только лесосплавные лотки, то есть, укреплённые на дне брёвна, по которым стекала вода. Один из ближайших к нам показался вполне проходимым; конечно, из-за сломанных брёвен за ним образовывался здоровенный стоячий вал, но, похоже, было чисто. Река в том месте достаточно широкая, и перебираться на другой берег, чтобы посмотреть, не лучше ли тамошние лотки, было попросту лень. Поэтому мы, бодро разогнавшись, скользнули по брёвнам, проткнули вал и благополучно выбрались на небольшой плёс, после чего причалили к правому берегу и присоединились к остальным.

Остальные по большей части предпочли не рисковать. С правого берега ближайшие лотки казались очень сомнительными, и лишь Димон со Светичем почему-то решили пойти справа. В то время, как команда лодка за лодкой проходила по нашему левому лотку без всяких проблем, экипаж «Свири» сидел на брёвнах на середине реки и безуспешно пытался спихнуть байдарку на чистую воду.

Короче, через плотину прошли все, кто только мог. Прошёл даже какой-то катамаран (двумя баллонами по разным лоткам), и что-то весьма резиновое (не то ЛАС, не то ПСН) с толпой невзрачно одетого народу на борту. Эта резиновая посудина, будучи круглой в поперечнике, никак не должна была по диаметру вписаться в лоток. Однако, совершив какое-то вращающе-извивающееся движение, наподобие перистальтики в кишках, плот без малейшей заминки миновал лоток и плюхнулся в улово. После чего его невзрачный экипаж с гордым и независимым видом погрёб дальше, дружно махая лопатообразными вёслами.

А Димон со Светичем всё сидели в своём гибельном лотке, похоже, уже потеряв надежду оттуда выбраться. Создавалось впечатление, что «Свирь» накрепко прибита здоровенным гвоздём к деревянному дну лотка. И всё же титанические усилия Димона дали результат. Минут через десять. Или двадцать. Лодка со Светичем и остальным хабаром поползла по лотку и вышла на чистую воду.

После переката, такого уже обычного за плотинами, нам был прописан порог Олений. Ничего выдающегося он собой не представлял, его легко было перепутать с любым другим безымянным перекатом. И уж, тем более, ни о каких оленях не могло идти и речи – они не то, чтобы не форсировали этот порог вместе с нами или при нас, они, подлые, даже не показались. А ведь могли бы. Или нас, по обыкновению, надули?

Следом за так называемым Оленьим в меню числилось Корнизозеро. Оно было последним на маршруте, и, судя по торчавшим из воды титаническим останкам гидротехнических сооружений и фантастическому количеству топляка, резонно было бы предположить, что здесь кончался пресловутый лесосплав. Несчастные брёвна, прошедшие Пебозёрский и Олений, извлекались из воды, перегружались на лесовозы и отправлялись куда-нибудь на Кондопожский ЦБК. Или, пуще того – в эмиграцию, к финнам. Брёвнам вполне можно было позавидовать, потому что, во-первых, их путь заканчивался здесь, а, во-вторых, последнее бревно, по легендам, покинуло эти места более 30 лет назад. Нам же предстояло под этим гаденьким дождём пройти каскад охтинских порогов за три дня, причём дезертировать, даже если бы очень захотелось, было попросту некуда.

Корнизозеро по размерам, глубине и общему удручающему впечатлению навевало воспоминания о Торосозере. Правда, тогда была гроза, и это не радовало. Сейчас же не радовал мелкий поганенький дождичек и периодический вмордувинд. В совокупности два этих фактора делали жизнь в целом безрадостной и бесперспективной. Но нам некогда было грустить – впереди нас ждал Пичепорог.

По поводу этого порога лоция рекомендовала везде ветвиться влево. Возможно, в более высокую воду кому-нибудь из нас и могла придти в голову мысль уйти направо – туда, где слабому потоку преграждало путь беспорядочное нагромождение брёвен. Можно было даже пальцем показать на тех, кто любит протаскивать байдарки по порогам вброд. Но воды было мало, и эта бредовая идея нас счастливо миновала.

Потормозив у входа в порог, который обещал быть длинным, и неплохо было бы его просмотреть (но, как обычно, всем было лень, и отважных не нашлось), мы безрассудно ринулась вперёд. Река на выходе из озера, огибая остров слева, делала резкий правый поворот, за которым лодки, лавируя среди валунов, быстро скрывались из виду, и оставалось только гадать, удачно ли финишировал очередной безбашенный экипаж, или торчит до сих пор посреди порога. Не гадая долго, в порог уходил следующий – по счастью, торчавшие посередине или оперативно снимались с рифов, или торчали в таком месте, куда никому больше и в голову не могло придти завернуть.

Ничего особенного в техническом плане в Пичепороге не оказалось – длинный, разве что. Следуй себе спокойно главной струе да от булыжников уворачивайся. С Пебозёрским, короче, не сравнить.

Следующий порог был Кожаным. Нетрудно догадаться, что ни к каким кожам он отношения не имел, если, конечно, не считать кожами шкуры наших байдарок. Это, видно, так пошутил тот парень, который придумывал названия на первой половине карты. Типа озёр Длинное, Плотвица или Окунь (две штуки). Так вот, кроме тяжких размышлений о топонимике, порог этот также ничем не интересен.

Последний порог, на котором сегодня решили встать по причине широко разрекламированных стоянок, назывался Ойнагайне. Наверное, акын какой-то местный изобрёл. Здесь ведь как: или Кожаный какой-нибудь с Оленьим, и примкнувшие к ним Мусорные и Камышовые, либо уж сразу Пичепорог, причём то, что это – порог, ясно по результатам прохождения, а вот что такое Пиче – нужно поинтересоваться у карело-финских лингвистов.

Но вот название Ойнагайне придумал всё же поэт. Вот названия Хэмег и Кивиристи придумали скорее прозаики, причём героические. Хэмег – это имя героя или его боевой кувалды. Кивиристи…ну, например, имя его возлюбленной героини, варяжки двухметрового роста и с 43-м размером кирзачей.

Ойнагайне…это что-то такое мистическое, вроде местного болотного духа, которого всуе и поминать не хочется, или даже вовсе опасное заклинание, которым древние местные батыры, теснимые превосходящими силами противника, вызывали на себя вместо огня артиллерии полчища ненасытной мошкары. Поэтому название это, в противовес банальному Кожаному, произносилось обычно шёпотом или вполголоса – нараспев, с характерными завываниями, растягивая букву «й», вот так примерно: «Ойй-й-йнагай-ййне!» Выговаривать это заклинание надлежало очень тщательно, чтобы, не дай Бог, не ошибиться.

Так, слово за слово, обучаясь произносить это модное название, мы и догребли до порога. Река в этом месте делает почти 90-градусный поворот налево, за которым, конечно, ничего не видно. Но даже выйдя в заводь перед порогом, мы не увидели с воды самого порога, хотя журчал он – будь здоров.

Первыми, как частенько бывало, в неизвестность устремились мы с Натахой. Держимся главной струи, ближе к левому берегу, и попадаем в здоровенную бочку (да-да, припоминаю, в отчёте что-то про это было…). Байдарка, безрассудно разогнанная нами, взлетает над водой (последняя мысль – а нет ли там «чемодана»?), пробивает пенный вал (Натаха мокра с головы до ног, но героически молчит, а мне за её широкой спиной достаются лишь брызги шампанского) и падает в спокойное улово.

С правого берега на нас с усмешкой смотрит деревянный статУй – не иначе, вывезенный контрабандой с острова Добрых Духов, или же добровольный эмигрант. К нему мы и направляемся.

Когда наблюдаешь с твёрдой суши за своими, я извиняюсь, коллегами по несчастью, проходящими препятствие, которое минутами раньше уже прошёл сам, на душе становится тепло и радостно. И неважно, что ты стоишь под дождём по пояс мокрый, и уж тем более не важно, снизу ты мокрый или сверху. Хорошо на душе становится уже оттого, что понимаешь – и они неминуемо станут сейчас такими же мокрыми, как ты сам.

Разумеется, Ойнагайне казался куда страшнее как термин, нежели был на самом деле как препятствие. Ну и что – пятидесятиметровая шивера с хорошим падением и здоровенная бочка в конце. Но Боже мой, как же визжали девушки, проходя через эту бочку! Этот визг хотелось слушать снова и снова, как музыку небесных сфер; будь моя воля – я бы их всех ещё разок забросил в заводь перед порогом – пущай пройдут его на бис!

Кроме этой злосчастной бочки, которая проходилась безо всяких проблем, если не считать девичьего визга, никаких других особых сложностей в пороге не было, и, к счастью, никто не перевернулся и не утонул. Хотя все были приятно мокрые.

Место для выгрузки на Ойнагайне практически идеальное – громадные плоские каменные плиты лежат почти вровень с водой, а поскольку на данный момент на этих стоянках никого не было, мы чувствовали себя на берегу довольно вольготно, тут же выпотрошив байдарки и разбросав их содержимое по этим самым плитам. Но увы, приходится признать, что уже не июль, а это значит, что с небес по-прежнему сыплется неумолимый дождичек. Который мочит не только мокрых нас, но и опрометчиво разбросанное по плитам барахло. А это, в свою очередь, вынуждает нас заняться организацией стоянки.

Через какое-то время выясняется, что собственно места для стоянки здесь не больно-то хороши. При известном старании здесь может разместиться человек сто (в данный момент гипотетическую сотню представляло сиротливо стоящее в углу поляны чучело в тельняшке – сердобольная Натаха тут же нахлобучила ему на голову накошмарник). На этом положительные моменты заканчиваются. Отрицательных же – минимум два, но веских. Во-первых, нет дров. Все пригодные к этому деревья давно уже употребили поколения наших предшественников, а непригодные – двухметровые чахлые мутанты толщиной со стрингер байдарки, росли в близлежащих болотах. В этих болотах заключался отрицательный момент номер два, в дождливое время, однако, чисто умозрительный: явись мы сюда неделю назад, нас неминуемо должен был сожрать местный гнус, который сейчас по причине нелётной погоды сидел в своих мерзких, сырых норах, стучал жвалами и хоботками от холода и перекидывался от нечего делать в картишки.

Впрочем, нам вполне хватало и первого отрицательного момента. Боевой задор после форсирования порога прошёл, и стало ощутимо холодно. Саня, сразу поняв, что мы рискуем остаться без огня, отправился на противоположный берег за дрова-ми. В его отсутствие я тщетно пытался заставить гореть отсыревшую древесину мутантов. Мутанты же моего оптимизма не разделяли, гореть не желали, а преимущественно коптили и гасли.

Через час был натянут тент, и даже костёр сдался и сделал вид, будто горит. А тут и Саня с дровами подоспел. Да видно, не в добрый для себя час: пока варилась еда, злобные курильщики замыслили бунт и решили вытребовать у вице-адмирала все оставленные Митричем сигареты. Саня только пожал плечами, залез в гермомешок и раздал бунтовщикам по пачке «Золотой Явы» на рыло, после чего демонстративно бросил пустой блок в костёр.

Теоретически курева должно было хватить дня на полтора, а при жёсткой экономии – даже на два, но жадность ведь до добра не доводит. Поэтому Юлиус, например, почти сразу же свою пачку потеряла, и я, сдавший было свои сигареты на хранение Натахе (вот она-то уж умела их хранить!), вынужден был просить их обратно и, как жельтмен, отдал их Юлиусу. К чести Натахи сказать, она, в свою очередь, разделила свою пачку со мной.

По случаю прохождения Ойнагайне была затеяна пьянка. Я уже говорил, что порог, если честно, не стоит не то, что бы целой пьянки, но даже кружки вчерашнего чая. Наверное, всем просто хотелось согреться.

Братья с Супер-Димоном умчались на порог, где до сумерек ловили рыбу. Пара щучек, выловленных ими, была умело разделана Натахой, обвалена в муке, изжарена и съедена в дополнение к ужину, под закусь к «коровке». Окуней, не церемонясь, нанизывали на палку и жарили прямо в кожуре.

Пока сторонники здорового образа жизни торчали под моросящим дождём, снабжая их едой, которой и без них хватало, пьянка у костра шла полным ходом. Была даже извлечена гитара, которая, разумеется, в очередной раз вымокла и должна была со дня на день отдать концы, но для песен Высоцкого в моём исполнении всё ещё годилась. Потом читали вслух Валетова. Никогда бы не подумал, что рукопись, раза три прочитанная мной до поездки и ещё пару раз – в ходе, может вызвать такой ажиотаж. Да, глыба этот Валетов. Можно сказать, матёрый человечище. Все плакали.

Часов в одиннадцать все дружно подорвались смотреть на порог. Можно подумать, днём на него не насмотрелись! И была нам охота в полутьме, поскальзываясь, тащиться на мокрые чёрные плиты берега и, стуча зубами от холода, разглядывать здоровенный бурун посреди реки?

Минут десяти или пятнадцати всем хватило для того, чтобы осознать, что зрелище ночного порога – вовсе не то, ради чего стоит мокнуть под дождём. Пусть вон статуй Духа-эмигранта лучше мокнет, на то он сюда и поставлен, чтобы смотреть на порог днём и ночью.

Вернувшись с реки, Команда рассредоточилась по палаткам – завтра был обещан ещё более крутой день, и, как обычно, ранний подъём.

 

7.08, вечер, т.н. стоянки на Муравейных.

 

Нет, так дальше дело не пойдёт! Окочурюсь я в этой сырой палатке в одиночестве, или, как минимум, геморрой заработаю. На фиг! На следующую ночь или гостей позову, или сам напрошусь!

Нынешнее утро едва ли было лучше предыдущего. Настолько, что ранний подъём, часов около десяти, никого не поразил – большинству было просто невмоготу спать в таких условиях. Вчера с помощью дырявой гермушки я промочил двухместный спальный агрегат, который использовал ШурШур, и вечером, помнится, он злобно бурчал – видимо, сильно был этим недоволен. Интересно, как им с Линкой спалось?

Клеиться по такой погоде казалось делом бессмысленным, впрочем, так же, как и идти вперёд непроклеенными. Впереди нас ждали Лоунапорог, связка Хэмег-Кивиристи и каскад порогов меньшего калибра. Если доживём, конечно.

Возможно, если бы мы знали, как пройдёт этот день, мы бы и не выходили никуда. Или же молча собрались бы и скорбно пошли сквозь тайгу и болота к находящейся километрах в тридцати по прямой трассе, идущей вдоль Кеми. Но мы, к несчастью, пока оставались в неведении, а потому, рассевшись по корытам, продолжили путешествие.

Дождя не было – просто воздух был насыщен влагой, ко-торая оседала на чём попало. В данный момент этим чем попало были преимущественно мы, с нашим скарбом и байдарками.

Минут через двадцать на высоком правом берегу мы заметили палатку, от которой к нам спустился бородатый дядька. Он достаточно подробно описал схему прохождения находящегося ниже Лоунапорога. Многие из нас даже сходили посмотреть на порог – пожалуй, впервые за весь маршрут. Впрочем, после лекции, прочитанной дядькой, можно было бы никуда и не смотреть – Лоуна был пройден чисто и без проблем.

Вообще, плёсов на реке становилось всё меньше: они уступали места нескончаемым шиверам и перекатам, которые практически не представляли опасности – за исключением того, что постепенно превращали шкуры байдарок в лохмотья.

Наконец, торфяные берега со скорбным лесом стали сменяться скалистыми, и после длинного плёса путь нам перегородила коса из чёрных камней, шедшая от левого берега. По народным приметам, запротоколированным в лоции, это означало, что мы догребли до порога Хэмег, и надлежало немедленно чалиться у левого берега и идти осматривать оный порог. Хэмег, следуя тому же отчёту, имел категорию 2-3, поэтому игнорировать его просмотр мы вроде как не имели права. Что ж, причалили и пошли осматривать.

На Хэмег действительно стоит посмотреть. Охта, уже набравшая в этом месте из своих гнусных болот порядочный расход, жестоко втиснута в скальный жёлоб шириной метров пять. Края жёлоба, по местной традиции, усыпаны камнями, хотя фарватер – при такой скорости течения – должен быть чистым. В середине порога имеется серьёзный прижим к правому берегу, что по законам гидродинамики порождает порядочную бочку, причём лихо закрученную. Выход из порога, наоборот, находится слева, поэтому, миновав бочку, нужно активно грести к левому берегу, и тогда, быть может, идущему через порог удастся счастливо миновать финишную гребёнку.

На Хэмеге впервые решили всё делать по испытанной байдарочной технологии, и чуть ниже стрёмной бочки выставили страхуя… простите, страхующего с верёвкой, морковкой и всем, что ему полагалось. Формально исполнив всё, что предписано по правилам техники безопасности, первыми в порог, как подопытных крыс, запустили, конечно же, меня с Натахой. Весь потенциальный ужас, который, возможно, кто-то из нас двоих и испытывал после просмотра порога, моментально улетучился, сменившись изрядной порцией адреналина. Весь путь по порогу, включавший усиленное верчение веслом, напоминавшее работу грузового вертолёта на холостом ходу, и разнообразные крики на выдохе, разумеется, не всегда цензурные – занял, пожалуй, не больше минуты. Вот так всегда: на час подготовки и на минуту адреналину. Разумеется, кручёная бочка пыталась нас сожрать – спасибо ловкой Натахе и неожиданно проснувшейся моей реакции, когда мы дружно откренились на правый борт, едва не врезавшись в правый берег, выровнялись, и, став едва не поперёк течения, лихорадочно погребли влево и чудом проскочили рифы выходной гребёнки.

Сразу за порогом начинался омут – озеро диаметром метров двести, у дальнего правого угла которого был сток реки и начало Кивиристи. Вода в озере неторопливо двигалась по часовой стрелке, а местами – довольно хаотично, сбиваемая течениями небольших правых рукавов реки. Мы пришвартовали байдарку у дальнего, захламлённого ветками песчаного пляжика и пешком вернулись к порогу. Натаха стала в боевую стойку со своей мыльницей, я тоже расчехлил свой «Зенит», впрочем, мокрый ещё с позавчерашнего дня. К счастью, и без нас было кому снимать, потому что, пронаблюдав, как довольно чисто – с определённой натяжкой можно сказать «технично» - прошёл порог экипаж ШурШур/Линка, мы получили возможность активно поучаствовать в дальнейших событиях.

Из-за поворота показалась «Свирь». Светич была засунута в байдарку почти по самые плечи, зато Димон восседал в своём очке на какой-то здоровенной гермушке, будто махараджа на слоне – высоко и гордо. Подобная гордость в порогах обычно до добра не доводит. Вот и его не довела. При выходе из бочки «Свирь» решила повернуть чуть раньше, чем нужно. Никто даже не успел сказать «Ап!», не то что щёлкнуть затвором фотоаппарата, как экипаж уже плыл вниз по течению отдельно от лодки.

Андрюха метнул в Светича морковкой – та её поймала, Димон же вместе с перевёрнутой «Свирью» ни в какой морковке не нуждался, потому что метров через двадцать их вынесло на рифы, и он стоял там над байдаркой по щиколотку в воде и гордо, извиняюсь за выражение, позировал.

Для того, чтобы добраться до нашего корыта, мне понадобилось определённо меньше двух минут. Спихнув неразгруженную посудину в воду, я запрыгнул на корму и уже по дороге перебрался в своё очко. По улову неторопливо плыли разные полезные вещи из кильнувшейся «Свири», например, полузатонувшая коробка печенья, изготовлен-ного для перекуса. Хоть я и успел уже проголодаться, но поспешил на помощь Димону.

Тем временем Андрюха извлёк на берег Светича, живую и относительно невредимую. Относительно – потому, что Андрюха, видя, как жертву катастрофы на морковке сносит прямо к выходной бочке, рванул спасконец что есть силы. Светич, конечно, миновала бочку, но зато собрала коленями все камни выходной гребёнки.

Димону удалось каким-то непонятным образом перевернуть «Свирь» на ровный киль и даже, запрыгнув на корму, выйти из порога правым рукавом. Правда, весло его продолжило путь отдельно (позже его выловил я.) Подошедшие ШурШур с Линкой, вместо того, чтобы дать ему одно весло, долго и вежливо интересовались у клацающего зубами Димона, как, мол, дела, и всё ли у него хорошо. Димону, понятно, их участие было ни пришей, ни пристебай – медленно, но уверенно его неуправляемую лодку сносило к входу в Кивиристи. Наконец, ему удалось ёмко и внятно вытребовать у участливых спасателей весло, и через минуту он был на берегу.

Моя же миссия продолжалась. Кое-как заклинив свою байду в камнях чуть ниже места оверкиля, я стал искать обломки катастрофы. Самое ценное, что мне удалось спасти – это сумка с ремнабором, полная воды и инструментов. Невесело, скажу я вам, в ненастный день лазить по скользким камням в пороге, пытаясь найти там хоть что-нибудь ценное. Вернувшись обратно к байдарке, я отправился на берег, по дороге обнаружив уплывающую в Кивиристи лодку ШурШура и Линки. По счастью, заметил её не один я – беглянка была поймана и возвращена растяпистым владельцам.

Памятуя о плачевном опыте «Свири», Хэмег вскоре прошли и остальные экипажи – на удивление, относительно гладко. Таким образом, эскадра получила боевое крещение и, разумеется, все вмазали по сто вместе с жертвами катастрофы. Димон со Светичем быстро переоделись – благо, гермушки в «Свири» были крепко принайтованы и не подмокли, и мы отправились к следующему порогу, которым, как можно догадаться, был Кивиристи.

От Хэмега – и от ближайшего, левого угла омута – Кивиристи не виден и даже особенно не слышен. Хэмег тоже шумит так, что даже в пятидесяти метрах от него приходится орать. Так что можно предположить, что никакого порога за омутом нет. Но горе тем, кто, ломанувшись в правый дальний угол омута, не успеет там резко притормозить и уткнуться в маленькую песчаную полоску берега слева. Потому что Кивиристи там есть, да ещё какой!

…Попытка описать простыми человеческими словами порог Кивиристи стала бы самой бездарной, бессмысленной и бестолковой в моей литературной практике, а уж попытка его сфотографировать – просто крахом моей практики фотографической (и так изрядно скомпрометированной последними плёнками). Описать – нельзя, показать - тоже, так что остаётся? Только съездить туда самому и глянуть.

Это, конечно, не Ниагара, но и не верховья Козледеги. Река в том месте делает замысловатый зигзаг, а скалы, с которых смотришь на порог, высоки, как нигде на Охте. В плохую погоду порог безмерно суров и вызывает, пожалуй, мистический ужас; в хорошую – не видел, но вряд ли и в хорошую погоду он может показаться кому-то смешным. Порог реально манит к себе, в себя; глядя там в воду – ты забываешь обо всём. Это дьявольское искушение.

С точки зрения чисто технической порог разбит на три ступени. Первая – шивера, которую автор лоции наверняка охарактеризовал бы как порог 2 кс. Следом за ней, если не успеваешь вовремя зачалиться, резко наступает ступень номер два – Котёл. Или Водопад. Скорее, сперва Водопад, а за ним – Котёл. Там практически вся вода идёт правой стороной русла и падает с высоты метров двух в котёл (думаю, она ещё там метра три выдолбила, в общем, утонуть хватит.) Прикол заключается в том, что падает она, ударяясь в правую стенку Котла, так что Котёл (место, насыщенное воздухом и поэтому менее плотное) одновременно является и отбойным валом, примерно как на Хэмеге, только раз в десять больше. Всё это представляет собой сплошную массу белой пены, где из-под неё больше ничего и не видать.  Говорят, надувные суда проходят это место пристойно, хотя, насколько я помню, девушка тут утонула именно на катамаране – его там поставило раком, а она оказалась на нижнем баллоне, в стременах и – под водой... Также говорят, что ходят вторую ступень и на каркасных, но тут всё зависит от расторопности и от везения. Потому как если здесь кильнёшься – от лодки уж точно останутся щепки, ведь  выбираясь из Котла, попадаешь в ступень третью – Каньон.

Это примерно стометровый отрезок русла, втиснутый между двумя скалами до пятнадцати метров высотой. Все камни, которые когда-то вынесло из первых двух ступеней, разбросаны здесь. Именно поэтому перевёрнутое в Котле каркасное судно, которое вовремя не выловлено, здесь не ждёт ничего хорошего.

…Все бродили по каменным берегам порога с каменными лицами. Молодёжь ежеминутно дёргалась его проходить. Пожалуй, в жаркую, солнечную погоду я бы и сам рискнул байдаркой, а заодно и головой. Байдарка, я извиняюсь – дело наживное, а такой дурной головы, которая не даёт ничему покоя, и вовсе не жалко. В конце концов, новая отрастёт. И всё же трусость – или, как её называют в городах, осторожность и рассудительность – возобладали над азартом, и пришлось этот великолепный порог обносить.

При виде тропы обноса на ум сразу приходили строчки жизнерадостной довоенной песенки про Суоми-красавицу – «Ломят танки широкие просеки». Так вот, эту тропу явно ломили танки. Непонятно только, что эти танки делали в такой глуши…С другой стороны, танку, попавшему сюда, ничего уже и не оставалось делать, кроме как ломить просеку, потому что вообразить себе экипаж, сплавляющийся на своей боевой машине по порогу Кивиристи, было практически невозможно.

Примерно час мы потратили на обнос, а когда расселись по вечнотекущим байдаркам, все как-то очень слаженно и грустно вздохнули, бросая взгляды через плечо, на выход из Каньона. Могу поспорить на ящик пива, что большая часть команды поклялась про себя вернуться, чтобы пройти Кивиристи.

Видимо, под впечатлением этого величественного зрелища и преисполненные совершенно неуместной гордости за аварийное таки прохождение Хэмега, мы позволили себе расслабиться. И, как выяснилось, совершенно напрасно.

Ниже Кивиристи раскинулся длинный каскад порогов, о которых лоция говорила только то, что они 1-2 кс, а названия их будили воспоминания об изобретателе Оленьих и Кожаных. Впрочем, скорее вспоминался Филиппов в роли шведского посла с его перечислением титулов: «Цер и фелики кнезе усарусса… Великой... Малой… Белой… Чёрной… Бычьей…» Первые два – это, видимо, Кивиристи с Хэмегом, а последние три как раз и были названиями этих порожков. Просматривать их – после Хэмега-то! – конечно, не хотелось, и пошли их сходу по струе, как рекомендует лоция.

На этот раз не повезло Сане с Тохой. На Нижней Охте понятие «сходу по струе» означает долгий слалом между торчащими из воды камнями и достаточно частое прохождение крохотных «ворот» – пары камней, между которыми уходит основной поток.

Мы с Натахой, как обычно, шли первыми, и, вырвавшись на очередной участочек спокойной воды, за шумом реки еле расслышали доносившиеся сзади отчаянные вопли, ласково просившие нас притормозить. Развернувшись и поднявшись чуть выше по течению, мы увидели справа на камнях стоявшую уже на ровном киле байдарку, энергично суетившихся вокруг неё Саню с Димоном и унылого Тоху, флегматично вычёрпывавшего воду.

Димон, шедший тот порог следом за Саней, позже рассказывал, что как раз в момент прохождения таких ворот Санина байдарка резко накренилась и перевернулась. Я думаю, что одновременно с лёгким наклоном гребцов на одну сторону – под замах весла – противоположной скулой байдарка наскочила на камень. На хорошей скорости ничего тут особо не сделаешь.

Оставив Натаху в лодке, я подбежал по скользким камням к потерпевшим крушение, но наша помощь уже не требовалась. Все были живы и относительно здоровы. Оставалось только посочувствовать и пожелать самим себе избегнуть подобной участи.

Натаха придерживалась иного мнения. Закурив, она энергично поинтересовалась, а почему же это мы до сих пор не кильнулись? Я передёрнулся и, отобрав у неё бычок, отвечал в том смысле, что погода сейчас больно похабная для киляния, и что я прекрасно понимаю её, Натахи, любовь к купаниям, но сам купаться в такую погоду не люблю, и что если она, Натаха, хочет выкупаться, то пусть не стесняется и лезет в воду прямо сейчас, а ещё проще – может прямо в спасжилете прыгать за борт и идти самосплавом все оставшиеся пороги вплоть до самой Кеми, а вот меня, кацмана, увольте – я предпочёл бы пройти их внутри байдарки и на ровном киле.

Натаха загадочно замолчала. Но чуть позже я понял, почему на флоте не любят держать на борту женщин. Буквально через десять минут, едва мы вошли в очередной порог (позже выяснилось, что это, скорее всего, Печкопорог) – а шли мы предпоследними – нос байдарки, чуть отклонившись вправо от главной струи, наскочил на камень. Лодку, ставшую под углом к потоку, стало заваливать влево. Некоторое время мы, откренившись на противоположный борт, упирались вёслами в дно, пытаясь сползти с рифа. Однако поток оказался сильнее, и через несколько секунд нас прижало кормой ко второму камню. Нетрудно догадаться, что происходит с байдаркой, ставшей на два камня поперёк мощной струи.

Саня, который стоял перед входом в порог, наблюдал происходящее из-за каменной гряды, перегораживающей реку справа. Сначала были видны грёбла, махающие в ряд, размеренно и плавно. Затем, когда лодку стало прижимать к камням, взмахи стали судорожными и  суетливыми. И, наконец, когда в воздухе последний раз мелькнули лопасти и моя шапка, Саня поспешил в порог – разбираться в происходящем.

Киляние происходит действительно довольно быстро. Я лишь успел увидеть кусочек крутанувшегося неба – и вот я уже выныриваю из-под байдарки и обозреваю мир через залитые водой очки. Мир мне не очень понравился.

Корыто лежало брюхом вверх на воде – даже, пожалуй, не лежало, а активно пыталось в одиночку продолжить сплав. Вокруг было, нужно заметить, весьма сыро, хотя не сказать, что особо холодно. Из-под носовой части выбралась Натаха и, взяв весло, поковыляла по пояс в воде к правому берегу. Мне удалось бросить на неё взгляд через плечо чуть позже, когда мимо про-мчался Саня и сообщил, что с моим матросом всё в порядке. Сам я в это время, вместо того, чтобы попытаться сориентировать лодку соосно течению, тупо лежал на ней крестом, сжимая в одной руке весло, в другой – флаг, коленями считая камни в пороге и время от времени пытаясь направиться к берегу.

Нетрудно догадаться, что к берегу мне удалось пристать, только пройдя весь порог. Там уже стоял встревоженный Саня, который вместе с Тохой помог мне поставить лодку на ровный киль. Подбежавший снизу Димон, оскальзываясь на камнях, отправился со мной на поиски Натахи и сорванного фартука.

Натаха нашлась почти сразу – она уже дошла пешком до конца порога, а вот с фартуком вышло наоборот. Он нашёлся значительно позже метрах в трёхстах ниже по течению, намотавшись на камень, торчавший из воды. Хотел, видно, дезертировать, да вот не вышло.

Матрос мой, кажется, был в восторге, в отличие от меня. Один взгляд на байдарку наводил на очень печальные мысли. Был сломан второй шпангоут и помята половина стрингеров и брусьев фальшборта. Сам фальшборт был местами порван в лохмотья, будто его изгрызла пиранья Баскервилей. Саня даже выдвинул предположение, что эта лохань больше никуда не поплывёт.

Я же придерживался противоположного мнения – уж больно жалко было бросать свежекупленное судно в карельской глуши, в полутора днях от цивилизации.

Самое досадное, что промокли Натахины фотоаппарат и сигареты, которые до того момента она блюла в тепле, сухости и уюте. Намок также мой «Зенит», висевший в момент киляния на ремне у меня на шее. Его было не сильно жалко, так как мокрым он был уже третий день подряд. Не очень жаль было и гитару – после очередного вымокания её шансы всё равно оценивались скорее даже не как нулевые, а как отрицательные.

А ещё – стало заметно холодно.

И нужно было идти дальше.

Повреждённая байдарка плыла на диво хорошо для её состояния. Правда, текла она, как решето, и каждые пять минут нам приходилось останавливаться, чтобы довести уровень воды в трюме до приемлемой величины. У Натахи для этого была чья-то эмалированная кружка, а я отчёрпывался ржавой консервной банкой, найденной на месте катастрофы. Очень романтично.

По причине намокания трёх из шести экипажей решили срочно искать ближайшую стоянку. Поскольку Печкопорог был нами, извиняюсь за выражение, пройден, можно было искать ночлега за порогом Петрушка (моё текущее во всех смыслах состояние не позволяло никак прокомментировать это название, связанное то ли с овощем таким, то ли с государём Петром I, по легендам, бродившим когда-то в Кемской волости со товарищи, поэтому варианты толкования оставляю на совесть читателя.) Порог был пустяшный, и мы прошли его без труда, включая даже нашу развалину, влачившуюся теперь в арьергарде. За порогом даже нашлось, где зачалиться, и на скале обнаружилась стоянка, но такая она была убогонькая, рассчитанная примерно на полторы небольших палатки, что даже неприхотливый и замерзающий я плюнул в сердцах и вернулся в лужу, поджидавшую меня на дне байдарки.

Что ж, отчерпались и ударили в вёсла. Через час впереди были обещаны пороги Муравейные, целых пять штук, с избушкой на левом берегу. Вообще, такого названия, как Муравейный, по-моему, достаточно и одного. Ладно бы, был Муравьиный – да и то, непонятно, с чего бы ему так называться: тут, конечно, не Великие Охтинские Топи, но берега были весьма так себе, и какому такому безумному муравью пришло в голову здесь поселиться – не знаю. Вот Комарейные – это было бы более подходящим названием. К тому же, как я уже говорил, их тут было целых пять. Подряд. Первый, Второй, за ними, как легко догадаться – Третий, ну и так далее. И все – Муравейные.

Минут через двадцать мне удалось кое-как согреться, и тут я начал засыпать. Мне было уже всё равно, идёт ли с небес дождь или снег, тонем ли мы или, наоборот, воспаряем. Весло норовило вывалиться из рук, и я вцеплялся в него со всей дури и принимался грести, как колёсный пароход. Причём умудрялся засыпать на полном ходу. Будило меня резкое изменение курса: открывая глаза, я видел, что лодка на высокой скорости устремляется к берегу, а Натаха, не говоря ни единого слова, пытается выровнять курс, изо всех сил налегая на ближнюю к берегу лопасть и табаня противоположной. Сил смеяться у меня уже не было, а тут как раз подоспели так называемые Муравейные.

Эти шиверы представляют собой получасовой – с очень короткими передышками – слалом среди камней, не очень тяжёлый, за исключением последней. Но и здесь мы умудрились напортачить. На одной из первых шивер нам вновь удалось поставить байдарку поперёк течения, и она стала угрожающе крениться. Выбор был прост – либо опять кильнуться, либо вылезать за борт и сниматься вручную. Из двух зол я выбрал осве-житься одному, залез в реку по пояс и спихнул лодку с мели.

Плелись мы теперь в самом что ни на есть хвосте, а на шиверах к тому же не имели времени отчёрпываться. Поэтому к последнему, Пятому Муравейному, мы вышли, когда все уже стояли на берегу – наверное, нашли ту самую избушку – махали нам руками и дружно что-то орали. Метров с двадцати мы расслышали, что в порог нам идти не рекомендуют. Если честно, то не больно-то и хотелось. А хотелось, наоборот, бросить на фиг полузатонувшую лохань, забиться в избушку и поскорее уснуть.

Но нам вышел кругом облом.

Избушки, разумеется, никакой не было. Возможно, она и была, но на курьих ножках, а точнее – на широких танковых гусеницах. И сбежала, должно быть, за полчаса до нашего прибытия. Или нам нужно было окончательно перестать доверять лоции? Конечно, лоции нам были уже не особо нужны – весь оставшийся путь по Охте мы рассчитывали проделать за один день, и предстоящие пороги можно было без труда сосчитать по пальцам одной руки. Но вот лоции-то как раз не раскисли – в отличие от карт, они были напечатаны на лазерном принтере и даже после многократного намокания гордо хранили высокую чёткость. А вот карты представляли совсем плачевное зрелище. Просто зелёный кисель какой-то. Вполне под стать тем болотам, которые, по большей части, на них были нарисованы. Так и хотелось скомкать всё это, отжать и бросить в костёр.

Беда в том, что костра, как и избушки, не было. И, вопреки всем моим титаническим усилиям, не предвиделось.

Дров вокруг было достаточное количество. Не скажу, что они там вагонами, но в первые же полчаса, пока часть команды растягивала тент, их запасли и на вечер, и на утро. Погода оставалась неважной: непонятно, где было более сыро – в реке или на берегу. Дождь вроде бы и не шёл, но влажность, как заметил позже Саня, была стопроцентной, и без костра к утру мы рисковали превратиться в амфибий из книжек Лавкрафта. А костёр, по причине вышеупомянутой влажности, гореть не желал ни в какую. Горело только то, что, по моим представлениям, горит даже в воде – береста. Ни сухая сосновая лучина, ни такая же берёзовая никакого энтузиазма не проявляли. Я скакал вокруг чадившего костровища в насквозь мокрой одежде, босой, как Лев Толстой, нещадно матерясь в бороду сквозь зубы и вообще, должно быть, напоминал полоумного Лешего.

По прошествии полутора часов я утомился совсем, добровольные помощники также опустили руки – а костёр, разумеется, и не думал разгораться. Тогда Натаха, видимо, устав смотреть на наши бесполезные потуги, присела у костровища с одним из ковриков в руках. Она махала этим ковриком, не соврать, с полчаса без перерыва. И только тогда костёр разгорелся. Получилось как в той детской сказке – тут бабочка прилетела, крылышками помахала, стало море потухать – и потухло. Только наоборот. Потому что, если бы что-нибудь потухло, её утопили бы вместе со мной. Я так думаю.

Я, как добровольный экспедиционный костровой, был посрамлён перед всеми. Но посыпать голову пеплом из горящего костра у меня не было никаких сил – я просто сидел, тупо глядя в огонь, и от меня валил пар.

Остальные, нужно отметить, были немногим лучше. Юлиус, например, кинула на меня обиду за утерянную в пороге коллекционную кружку с личным автографом не то Ворошилова, не то Будённого. Я молча протянул ей сухой свитер взамен её мокрого (хотя, нужно заметить, она-то как раз и не килялась), и инцидент, похоже, был исчерпан.

После приёма горячей пищи все немного взбодрились. Впрочем, лишь для того, чтобы прослушать описание очередного дня из путешествия Валетова, истерически хохоча при этом. Смех, похоже, лишил всех последних сил, и Команда, ощипанная, но непобеждённая, поковыляла по своим палаткам. Я, как и собирался, забился в палатку к Саше и Тохе и забылся беспокойным сном, взвизгивая и просыпаясь в холодном поту всякий раз, когда мне снился Печкопорог.

 

8.08, вечер, окрестности Подужемской ГЭС.

 

Мне кажется, так плохо я ещё ни разу в жизни не спал. Ну, разве что, один раз – зимой, в снегу на Ай-Петри. Холодного пота от Печкопорога скопилось столько, что, едва рассвело, я выскочил из палатки и побежал разводить костёр.

Вчерашний урок впрок мне не пошёл. Поэтому, промаявшись очередных часа полтора (последние полчаса – вдвоём с Андрюхой) и спалив граммов сто бензина, мы пришли к тому же, с чего начали. Надо было сразу будить Натаху – она то ли слово знает волшебное, то ли ей просто везёт, но только после того, как она появилась, костёр разгорелся минут за пятнадцать.

Жить стало определённо лучше, но не больно-то веселей. Погода по-прежнему не оставляла ни единого шанса комарам, сполна искупая собой их отсутствие. Стопроцентная влажность и белёсое небо без единого просвета – по-моему, вполне достойные основания для безудержного оптимизма. А стоило бросить взгляд в сторону валявшихся на берегу байдарок, разодранных едва не напополам – разумеется, их предстояло клеить – оптимизм и вовсе принимался бить ключом. Гаечным. По самым болезненным местам.

Одним из таких мест было отсутствие курева. Мы с Натахой попробовали забить в мою трубку зелёный чай. В качестве напитка, нужно заметить, он был весьма неплох, а вот как замена табаку никуда не годился. Кроме нескольких судорожных приступов кашля и столь же немногочисленных клубов вонючего дыма, мы не смогли добиться ничего. Зато всем вокруг было очень смешно. В результате какой-то доброхот даже угостил нас сигареткой. Хорошо же, мы запомнили всех наиболее смешливых. И когда они, в свою очередь, будут заворачивать какую-нибудь сырую, вонючую ботву в столь же сырые клочки лоции, мы будем смеяться громче всех. Хотя и для себя сделали некоторые выводы – в следующий раз курить не чай, а хотя бы растворимый кофе.

Шмотки, развешанные вчера под тентом как бы для просушки, сегодня определённо были ещё мокрее. Порция горячей еды немного взбодрила команду – к тому же, все в глубине души были уверены, что уж сегодня доберутся до благ цивилизации в виде сигарет и пива. Поэтому зияющие в шкурах байдарок дыры никого особо не смущали – даже если не удастся их заклеить (а проклейка в сырую погоду – тот ещё аттракцион), был шанс доплыть до Кеми и по пояс в воде. На моей лохани пришлось зашивать пять дыр, не считая всякой мелочи, причём в самую крупную – между предпоследним и последним шпангоутами, как раз под капитанским седалищем – мы воткнули флаг и долго любовались композицией.

Но делу, как известно – время, а потехе, извиняюсь за выражение – все оставшиеся светлые часы суток. В программе потех на сегодняшний день значились пороги Еловый (по другим данным - Мост), Тюттерин, Курна и Охта.

Река, по сравнению с двумя другими предыдущими дня-ми, поменяла характер довольно радикально: если раньше порог следовал за порогом и погонял шиверой, то теперь река разлилась одним плёсом с очень слабым течением, и после Елового мы гребли, наверное, часа два, созерцая мрачно-торжественные пейзажи Северной Карелии. Единственное развлечение было у курящих: стоило только с одной из лодок показаться дымку зажженной сигареты, как остальные экипажи устраивали гонки за ней и пытались силой отобрать курево у законных владельцев. Нужно сказать, это очень бодрило. И владельцев, и пиратов.

Долго ли, коротко ли – но впереди показался крохотный пляжик, обозначающий, видимо, обнос Тюттерин-порога. Запарковав байдарки и отправившись на просмотр порога, мы поняли, что угадали. Желания проходить Тюттерин отчего-то не появилось ни у кого. У меня, например, даже идей не возникло, по какому именно месту этот порог можно пройти на байдарке. Кажется, будто русло реки косо надпилили гигантской тупой бензопилой, и теперь внизу, в том месте, куда с рёвом устремляется вода, торчат акульи зубы камней. Душераздирающее зрелище. Поэтому, говорят, байдарки здесь и не ходят. Одни только сумасшедшие катамаранщики рискуют скатиться с этой волшебной горы. По зрелищности Тюттерин, безусловно, уступает Кивиристи, хотя мы и убили примерно час, фотографируясь на его фоне.

На обнос мы потратили ещё примерно столько же. Тропа там идёт даже не по просеке, а по здоровенному лысому бугру, на который столь же неприятно затаскивать байдарки, сколь и спускать их с противоположной стороны. В другое время можно было бы устроить состязания по бобслею на байдарках, но мы вместо этого решили перекусить. Дров здесь, понятное дело, не было ни щепки – правда, мы не больно-то на них и рассчитывали. Просто на таких порогах никогда не бывает ничего хорошего. Даже дров.

Перемазав в липкой светлой глине всё, включая самих себя, ворча, как наполеоновские ветераны в худшие времена, мы продолжили путь по широкой спокойной реке, которая отчего-то всё больше напоминала какую-нибудь подмосковную. Плёсы тянулись, казалось, бесконечно долго – примерно как на Гнилой Охте.

И всё же за очередным поворотом мы заметили торчащие из воды камни – судя по всему, это был Курна-порог, предпоследний на маршруте. Он представлял собой сужение реки – с соответствующим увеличением скорости и стоячими валами. Проходится, как это принято называть, сходу по струе – причём здесь уже не нужен никакой слалом: весь он прямой, падение небольшое, сливов нет… Интересен он был только тем, что здесь впервые за долгих три дня в небе появился прогал и выглянуло солнце. До конца маршрута оставался один порог и десяток километров, что, естественно, всех возбуждало.

Последний на реке – Охта-порог – показался минут двадцать спустя. Мы чуть было не прозевали глинистый бережок, на котором начиналась тропа обноса, но огромные серые булыжники, торчащие из воды и почти перегораживающие русло, недвусмысленно указывали на начало порога.

Пришвартовавшись, мы отправились его осматривать. По зрелищности он, пожалуй, уступает и Кивиристи, и даже Тюттерин-порогу. Мне он больше всего напомнил отдельно взятый Каньон в масштабе 2:1. Скал тут по берегам нет, зато размеры булыжников, разбросанных по руслу в причудливом порядке, наводили на мысли о тщете всего сущего. Лоция уверяла, что это порог сложнее, чем кажется на первый взгляд, и тут я склонен с нею согласиться.

Наша молодёжь, кажется, считала по-другому, и многие уже напяливали каски и грызли свои спасжилеты. Думается, что Охта-порог всё же менее сложен, чем Кивиристи, и в хорошую погоду и при тщательно продуманной страховке я бы и сам туда полез – так же, как и в Кивиристи. Но вот купаться в этом пороге желания не было никакого, поэтому отважной молодёжи было в очередной раз строго указано в сторону тропы обноса, и мы, в мечтах уже купаясь в пиве и сигаретах, бодро поволокли на себе байдарки и барахло.

Тропа здесь по сравнению с предыдущими самая поганая. Потому что заканчивается она в болоте. Не в настоящем, а в антропогенном. Для того, чтобы перенесённые вещи не утонули в нём моментально, здесь лежал здоровенный кусок полиэтилена. Из-под байдарок, положенных в грязь, которая должна была обозначать береговую линию, поднималась отвратительная вонь. Подозреваю, что причиной такого пряного запаха могли быть носки – иногда вместе с обувью – наших многочисленных предшественников, утерянные в этой топи.

Наконец, ополаскивая изгаженную сплавную обувь в чистой воде и нелицеприятно выражаясь по поводу обноса, последний экипаж отошёл от берега. Кемь была уже где-то рядом – на горизонте виднелись опоры ЛЭП. Река обленилась совсем, а вместе с нею обленились и мы. Поскольку времени был уже десятый час, антистапель нам сегодня не грозил, ночевать предстояло где-то на берегу Кеми, и Команда расслаблялась, допивая остатки «коровки» и разведённого спирта, приправленного витаминами.

Но перед тем, как мы покинули гостеприимную Охту, пройденную нами всю – от злокозненных Козледегов до зловонного обноса Охта-порога, природа преподнесла нам в качестве бонуса последний подарок. Небо, закрытое на западе тёмными, тяжёлыми тучами, вдруг будто приоткрыло огромный глаз и обрушило на нас весь спектр тёплых оттенков – от розового до жёлтого. Мы стояли посреди широкого плёса, пожалуй, даже озера, и пялились на это зрелище, гадая, доведётся ли нам ещё вернуться сюда, а потом на фоне этой закатной симфонии появилось крохотное облачко: сначала полоска, потом эллипс, потом почти правильный круг, опять полоска, и – растаяло…То ли нотка в симфонии, то ли благословение от Кассиана – хранителя здешних мест…

Поглазев на эти чудеса и прикончив спирт, Команда ударила в вёсла и через полчаса миновала устье Охты, выйдя в Кемь. Это ознаменовалось истошными воплями и громким пением всяческих застольных песен. На левом берегу виднелись дачные домики аборигенов с обязательными мостками над водою и привязанными кое-где лодками. Мы шли по Кеми и вопили песни; уже смеркалось, а подходящей стоянки всё не было.

Километрах в двух ниже устья Саня махнул рукой на правый берег. Высланная на разведку партия подтвердила, что месть годится для стоянки, вот только, как всегда, нету дров. Но этот вопрос неожиданно решился сам собой, потому что старая, большая берёза, стоявшая над лагерем, оказалась отчасти трухлявой, отчасти сухой, и Саня свалил её парой ударов топора.

Ни у кого уже не было сил отмечать окончание похода, к тому же, спирт кончился, а гитара безвозвратно размокла. Единственным положительным моментом было то, что уже не нужно клеить байдарки. Впрочем, даже это уже не радовало: я уверен, все в глубине души грустили, потому что впереди был антистапель, Кемь и Москва, а вот соберёмся ли мы вновь, чтобы отчебучить что-нибудь такое же прикольное и жизнеутверждающее, как этот поход?

Все разбрелись по палаткам, а я бросил на камни у костра пару ковриков и спальник – как когда-то на Маслозере, положил под голову пару свитеров и улёгся, глядя на север. В голову пришла какая-то невообразимо печальная мелодия, похожая на Коду из чижовского «Перекрёстка».

А потом я уснул.

А потом мне приснилось, будто я взмываю в серое небо над стоянкой, и облака разбегаются от меня, как от нестерпимого жара, и появляется Солнце… народ выбегает из палаток – всем, наконец, тепло, даже жарко, неугомонная Натаха лезет в Кемь купаться… и я с Солнцем всех согреваю… всех-всех, только Митрича с ними нет…

А ещё мне приснилось, будто я и есть то самое странное облако на горизонте вчера вечером.

А потом наступил хмурый, холодный рассвет, и я проснулся.

 

9-11.08, Кемь-Москва. Coda.

 

Довольно грустно смотреть на разобранные байдарки. Как-никак, они нас везли, как умели. А сейчас вот похожи на сдутые воздушные шарики.

Курево кончилось полностью. Хотя жильё и неподалёку, стоим мы всё же в лесу, а ларьков здесь почему-то не предусмотрено. Даже запасливый Саня, сохранивший до конца похода пачку лёгкого «Pall Mall’а», раздал её вчера всю и тоже стоял пустой.

Удачливая Линка наткнулась на соседней полянке на аборигенов, собиравших чернику (кстати, черники здесь полным-полно, вот только нам уже некогда её собирать…) и стрельнула у них сигаретку. Все стоят в кружок у костра и жадно курят один на всех бесфильтровый «Луч». Затянувшись, я вспоминаю дурацкий «Winston», у которого отрывали фильтры, и выдавливаю шутку: «Луч-One».

После полудня на поляне появляется местный шкет, который предлагает всем уехать. Часом раньше, говорит он, уехала соседняя группа, а теперь пришло наше время.

На лесной дороге стоит УАЗ-«буханка», за разумные деньги водитель соглашается сделать два двадцатикилометровых рейса до Кеми.

Первыми уезжают девчонки с частью багажа, им поручено передать нам пачку сигарет. На поляне – невообразимое количество разбросанных шмоток и четыре разобранных байдарки. Как говорится, каков поход – таков и приход. Водитель возвращается задолго до того, как весь этот хлам приведён в транспортабельное состояние, и протягивает нам обещанную «Золотую Яву». Я прикуриваю три сигареты – на всех – и едва не падаю в костёр. Да, это вам не чай курить.

И вот последним взглядом окинута стоянка – не осталось ли чего полезного, и мы с трудом забиваемся в «буханку» поверх рюкзаков и байдарок. Машина едет лесной дорогой мимо полей цветущего иван-чая, мимо внушительных серых глыб прямо посреди деревьев, потом выезжает на трассу – за окнами мелькают здания Подужемской ГЭС и угрюмые скалы речного ложа…

Через полчаса машина, миновав развалины промышленных районов Кеми, останавливается на привокзальной площади. Нас встречают девчонки, принявшие не менее чем по полдюжины пива, и от этого замечательно весёлые и с трудом держащиеся на ногах.

Пятеро из нас – Саня с Татьяной и Супер-Димоном и ШурШур с Линкой – вечером отправляются на Соловки, а пока мы берём восемь билетов на 133-й поезд до Москвы, запихиваем вещи в камеру хранения и идём гулять по городу.

После двух недель жизни в лесу уровень цивилизации здесь кажется просто немыслимым. Через каждые сто метров – ларьки с пивом и сигаретами. Андрюха с Юлиусом заходит в магазинчик и с порога требует пачку «Луча». Юлиус резонно замечает, что здесь продаётся не только «Луч», и просит лёгкого «Парламента». Андрюха, как жельтмен, соглашается и берёт «Парламент» и… пачку «Луча» про запас.

Но проходит время, в организм вливаются всё новые порции пива, и цивилизация перестаёт быть чем-то волшебным. Кажется неуместной задумчивая корова, меланхолично жующая траву рядом с пятиэтажкой. Из-за ларька выходит чёрная кошка и лениво жмурится, глядя на нас. Натаха пытается побрататься с ней, но кошка с достоинством удаляется.

Местная почта. На крыше – выставка-продажа антенн всех мыслимых типов и конфигураций. Звоним в Москву и оповещаем родственников о скором прибытии. Дозваниваемся домой Митричу – странно, его нет в Москве. Он говорил о том, что не будет заходить домой – но где же, чёрт возьми, его носит уже больше недели?

Доходим до места, где Кемь впадает в узкую губу Белого моря. На берегу – полуразвалившаяся каменная башня; мы садимся, пьём пиво и курим, глядя на восток.

Смеркается. Мы выбираемся с побережья и попадаем в объятья двух жизнерадостных, по-английски сухопарых бабушек-путешественниц, которые, как выясняется, за свою долгую историю объездили почти всю страну – от Полесских болот едва не до Камчатки, а сейчас вот собрались на Соловки. Пополнив запасы пива и по-белому завидуя бабулькам, бодрым походным шагом добираемся до вокзала.

Здесь уже всё тает в пивных сумерках.

Половина первого этажа вокзала завалена нашим барахлом. Помню, как Тоха, сосредоточившись и скорчив страшную рожу, с таинственным и значительным видом произносит: «Большая бочка Оййй-йнагаййй-йне!!!!». Все смеются. Натаха кормит приблудную кошку толщиной в мою руку сырыми сосисками. Кошка урчит и жрёт, едва не откусывая Натахе пальцы. Вскоре она становится похожей на пушистый шарик на худеньких ножках, но упорно продолжает жрать. Сзади подходит Андрюха и громко орёт «Мяу!!!». Кошке, видимо, на сегодня хватило одного потрясения – сосисок, и она бросается наутёк. Кто-то спрашивает у Андрюхи, зачем он напугал кошку – тот с достоинством отвечает, что пытался её кадрить.

Остатки сосисок Натаха раздаёт желающим из Команды и доедает сама.

Помню, одолжили на втором этаже гитару, и я сел петь песни рядом с вокзалом. Пел, наверное, часа полтора, потом устал.

Потом, кажется, все дремали, а в пятом часу объявили прибытие нашего поезда едва не на последний путь, и мы, как проклятые, тащили туда всю нашу поклажу. Жлобы-проводники принимаются вымогать взятку за перевес. Формально правы мы – никто ничего не должен доплачивать за спотинвентарь, но сил спорить нет. Зато постепенно начинаешь понимать смысл легенды о том, почему Кемь названа Кемью. Втискиваемся в поезд – он тотчас трогается.

До встречи, Карелия! Мы ещё вернёмся!

Через сутки поезд останавливается в тупике на Ленинградском вокзале. Уже привычная гора снаряги на платформе и молчаливые взгляды восьмерых вернувшихся – встретимся ли ещё?

Надеюсь, что встретимся.

И кстати, чёрт побери, куда же пропал Адмирал?

 

Июль 2003 – март 2004.

Москва – Охта – Кемь – Москва.

 

 

 

 

 

Краткий словарь

 (для тех, кто никогда не плавал).

 

Байдарка, байда, лодка, посудина, корыто, лохань («Таймень» и «Свирь» - фирменные названия) – то, на чём сплавляются.

Катамаран – то, на чём сплавляются другие.

Грёбла – то, чем гребут. Иногда используются для ударов по голове невменяемым матросам.

Гермушка (гермомешок) – герметичное вместилище шмоток, чаще всего дырявое.

Плавать – то, что делает говно, брошенное в воду. Настоящие матросы «ходят».

Ходить – то же, что «плавать», только по-морскому.

Чемодан, троллейбус – препятствия в виде камней соответствующих размеров.

Порог, шивера, перекат – препятствия в виде нагромождения чемоданов и троллейбусов в русле. Категория, кс – уровень сложности порога.

«Медный всадник» - приём прохождения порогов, когда байдарку заносит на здоровенный камень, т.н. «постамент», и снимать её оттуда приходится вручную.

Плотина – рукотворное (чтоб жизнь мёдом не казалась) препятствие (из брёвен).

Пиво и сигареты – весьма необходимые в походе вещи.

Спирт – а без него вообще не обойтись. Употребляется «On the rock», или как попало.

Пролюлить – посодействовать утере чего-либо полезного.

Кемь – место, куда ссылают неугодных. К @... матери. См. также фильм Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию» - там есть про Кемску волость.

Клеиться, клеить – не то, что вы подумали. Тщетные попытки залатать дыры в оболочках (шкурах) байдарок.

 

 

 

Краткий словарь некоторых топонимов.

 

Муезеро – Рапушковое (знать бы, что это такое?)

Немес – медлительный

Ойнагайне – искаж. саамское «Большой сиг»

Лоуна – торфяной

Хемег – короткий крутой порог

Кивиристи – каменный крест (ранее – скальное место)

 

Печко – крутой

Тюттеринен – дочкин

Курна – желоб

 

Источник: http://dvsdvs.chat.ru/ohta97l.htm

 

Руководства по прохождению:

 

Лоция: http://www.afanas.ru/myreport/ohta/index.htm (и вообще, Афанас хорош.)

Отчёт: http://lib.ru/TURIZM/ohta4.txt (это ОЧЕНЬ круто. Must read!!!)

Карты: крок – у Афанаса, карты – здесь (это лучше, чем по пачке «Беломора», хотя и менее романтично)

http://www.tourism.ru/docs/map/contour/9/85/index.html

 


   TopList    Яндекс.Метрика
Лента |  Форумы |  Клуб |  Регистрация |  События |  Слеты |  Маршруты (Хронобаза) |  Фото |  Хроноальбом | --> Видео |  Радио Статьи |  Лодки |  Турснаряжение |  Тексты |  Отчеты |  Худ. литература |  Марфа Московская |  Марфа - рассказы |  Заброска |  Пойду в поход! |  Карты |  Интерактивная карта |  Погодная карта |  Ссылки |  Поиск |  Реклама |  Белая Сова |  База |