ИНЬ-ЯНЬ ЧЕРЕМОШ

Апрель-май 2003 г.

Ирина Терёшкина

Когда чувства созвучны природе, гуляешь босиком по душистой траве, и дикие птицы в твоем присутствии забывают об осторожности. Когда сердце откликается пейзажу, сидишь в распахнутом халате среди опадающих цветов, и белые облака ведут с тобой безмолвный разговор. –
Хун Цзычен, «Вкус корней».

 

Предисловие, лирическое отступление и послесловие одновременно

Припоздавшая холодная весна этого года не упустила подходящего случая поддать нам напоследок, мол, уезжаете в теплые края, ну и получите подарок: утро нашего отъезда в Карпаты было жутко холодным – примерно минус три градуса. Выгрузившись из теплого такси на месте встречи с казанцами, мы обнаружили половину другой московской группы, приплясывающую на утреннем морозце. Однако нас так просто не возьмешь! Минут через двадцать напряженного ожидания автобуса и непрерывного притопа и прихлопа, вся московская братия распаковала рюкзаки и утеплилась, а наша троица даже приложилась к маленькой бутылочке «Зубровки», заначенной запасливой Юлькой. При этом мы уже распрощались с Саней, провожавшим нас, уговорив его бросить это занятие и ехать домой, поскольку Саня, не ожидавший такого холода в столь солнечное утро, окончательно покрылся инеем. Как только Санина спина удалилась от нас примерно на десять метров, на свет Божий и была извлечена заветная бутылочка. Мы успели отпить только половину: из-под стеклянного пешеходного моста величественно выплыл огромный автобус, которому Саня, так и не успевший уйти, жестами показывал дорогу к месту встречи.

Вернувшийся Саня застукал нас на месте преступления и объявил колдырями, коими на самом деле мы и являлись, – по твердому убеждению Аськи. Бутылочка была изъята, содержимое употреблено Саней собственноручно, после чего от Ёжика было стребовано слово проследить, чтобы отдельные товарищи во время отпуска в Карпатах много не пили.

«Честное самурайское!» – искренне поклялся Ёжик и свел глаза к переносице.

***

Большинство наших неводоплавающих сограждан убеждено, что водный сезон начинается, когда реки освобождаются ото льда. Это немножко не так. Новый сезон начинается, как только заканчивается предыдущий: строятся планы, организуются новые команды, покупаются карты и плавсредства и обсуждаются всевозможные проблемы – вплоть до вопросов типа «что пообещать жене, чтобы отпустила в поход». Идея пойти весной в Карпаты путем присоединения к автобусной поездке Игоря Архипова, буде таковая состоится, родилась еще в сентябре. За зиму по разным причинам планы несколько раз менялись, но, тем не менее, в середине апреля, буквально за десять дней до отъезда мы внезапно решили, что едем все-таки в Карпаты – с группой водников из Казани, и сдали уже купленные билеты до Адлера и обратно, покинув родную команду, идущую на Мзымту.

Вот так вот стоишь на берегу реки и понятия не имеешь, что через минуту тебе приспичит броситься в омут головой...

Группа получилась большая: 19 человек из Казани и 12 из Москвы, в том числе и наша троица – Юлька, Ёжик и я. Самой младшей, Леночке, 11 лет, самый старший, Валентин, уже на пенсии. Вся эта разношерстная кодла разъезжала по белу свету в шикарном автобусе «Сетра» со встроенным туалетом, кипятильником и телевизором. Единственным недостатком этого монстра была неприспособленность к перевозке длиннющего полиэтиленового каноэ, которое Некрылыч и Михей, бравые парни из первой московской группы, с большим трудом впихнули в салон, отвинтив при этом металлическое ограждение перед передними креслами, должное предохранять пассажиров от падения на крутые ступеньки автобуса. Размещение каноэ продолжалось около часа и сопровождалось полной выгрузкой всех вещей из багажных отсеков, повторной их загрузкой, попыткой внести каноэ через переднюю дверь, потом через заднюю, потом опять через переднюю... Наша троица с примкнувшим к нам Саней изнывала от желания обрубить длинный хвост каноэ или хотя бы нос, кстати, не менее длинный. Но вот, наконец, отвинтив все, что в автобусе отвинчивалось, каноэ было внесено, туристы рассажены по местам, и наша «Сетра» плавно стронулась с места.

Саня махал нам рукой, широко улыбаясь. Вот так всегда – весело ему. Отправляет жену – не знамо с кем, не знамо куда, может даже, не приведи, Господи, на верную погибель, и веселится!

***

Дороги туда и обратно практически ничем не отличались, за исключением некоторых мелочей. Ну, например. По дороге туда мы пили водку и ели колбасу, обратно – соответственно горилку и сало; до Карпат международным языком общения был признан русский, обратно – хохляцкий; на въезде на Украину дяденька-пограничник был смешливый и добрый, обратно – злой и придирчивый.

О границе стоит упомянуть отдельно – в назидание потомкам. Оба раза мы простояли на границе четыре часа. Туда – была длинная очередь, обратно – сами козлы. Пройдя через таможню (на которой никого не интересовали наши жуткие рюкзаки) и уже озверевая от долгого стояния на одном месте, молодежь затеяла песнопения под гитару и настолько увлеклась этим занятием, что не проявила должного уважения к офицеру, поднявшемуся в автобус для проверки паспортов. Дяденька-пограничник сильно оскорбился, развернулся и ушел, а мы остались сидеть – дураки дураками, и просидели бы, наверно, до второго пришествия, если бы Виталя не уладил конфликт собственноручно, получив, вероятно, по шеям от представителей украинских властей. Повторный контакт с обиженным дяденькой состоялся при гробовой тишине и стоил-таки нам мелких неприятностей, так как дяденька был строг и придирчив. Самое смешное, что на спецразговор были вызваны исключительно обладатели хохляцких фамилий – Дима Петриченко и наша Юлька – Погребенко. Юлька отделалась легким испугом, а Дима некоторой суммой денег за отсутствие корешка регистрационной карты, который на въезде ему не вложил в паспорт добрый дяденька-пограничник.

В нашей многочисленной команде были три заявленных группы: две казанских и одна московская. Доброго дяденьку-пограничника ребята уговорили поставить печати в маршрутные книжки, дабы твердо обозначить свое пребывание на Украине. При этом у дяденьки с Виталей состоялся прелюбопытный разговор.

– Сколько вас всего человек?
– Тридцать один.
– Ага, три маршрутные книжки, всего двадцать восемь человек. Где еще трое?
– Они в маршрутных книжках не указаны.
– Почему?
– Эти трое не относятся ни к какому туристическому клубу, путешествуют сами по себе.
– Дикие, значит?
– Ага, дикие, – сказал кто-то из задних рядов автобуса, а изрядно захмелевший к этому времени Ёжик добавил:
– Дикие и незалежные, як сама Украина! – Но тут же понял, что сказал что-то не то, и спрятался за спинку кресла. Добрый дядечка-пограничник сделал вид, что ничего не слышал.

Еще у нас были проблемы с обменом рублей на хохлобаксы, так как мы попали на территорию Украины в Пасху, и все обменные пункты и банки были безнадежно закрыты. Однако мы вышли из положения, продав доллары в придорожном кафе, рубли же никого не интересовали – на всем протяжении похода.

Весь остальной путь туда и обратно отличался только последовательностью. Туда – чем ближе к Карпатам, тем теплее, в другую сторону – наоборот. На первой же остановке после границы Виталя, замерзая под хмурым российским небом, горестно воскликнул: «Почему наша родина такая холодная?». Туда – чем ближе к Карпатам, тем оживленнее и пьянее публика, обратно – чем ближе к Москве, тем скучнее и трезвее. Однако при переезде через границу в обратную сторону все население автобуса захлопало в ладоши и громко завопило: «УРА!!!».

Так с чего начинается родина? С вопроса, заданного в ближайшем после границы придорожном кафе: «А шо, хлиба нэма?.. Повбывав бы...».

«Это наша родина, сынок».

 

Автобусные страдания. 27 апреля

Киев проехали ночью.

Утро 27 апреля встретило нас относительным потеплением и совершенно конкретным изменением пейзажа: исчезли огромные поля, вдоль дорог на столбах – гнезда аистов с обитателями, а домики, из привычных русскому глазу кривобоких и неряшливых, превратились в удивительно красивые, чистенькие, свежепокрашенные – как на картинках. Теплая погода на Западной Украине установилась только-только, можно сказать, с нашим приездом, поэтому деревья стояли еще голые, но в заботливо ухоженных двориках уже распускались первые цветы.

Чистота и ухоженность буквально всего и повсюду просто поражала. И самые богатые, в стиле аля нью рашн, и самые бедные, трудно сказать, в каком стиле, наверно тоже нью рашн, восхищали своей аккуратностью и тем, что вокруг них земля была возделана. То есть было совершенно очевидно, что люди здесь живут, а не на выходные приехали, и связывают свою жизнь с этой землей. Даже в небольших деревеньках можно было насчитать две-три церкви, а около многих домов ютились маленькие часовенки – входом к дороге: заходи, коли есть нужда, помолись. Все чистенькое, аккуратненькое, любовно ухоженное, просто с ума сойти. Во многих дворах великолепием отделки поражали колодцы, – такого я не видела никогда и нигде. Почти все они выстроены в виде маленьких башенок с куполообразной крышей, у одних на крыше флюгер, у других шпиль какой-нибудь, а у третьего стенки «башенки» – витражи из разноцветного стекла; кругом цветочки, дорожки во двориках выложены камнем, да с таким старанием... Недалеко от Кременца встретился нам дом, – такое мы видели только в американских фильмах, можно сказать – фазенда с большим бассейном на зеленой лужайке. И даже вокруг этого дома участок земли, огороженный потрясающей оградой с кирпичными столбами, был возделан, похоже, под картошку. За все путешествие я не видела ни одной покосившейся стены, ни одного сломанного забора. Все на этой земле было сделано с любовью и себе на радость. Для любви и для радости.

Мы, русские, так не умеем. Глядя на всю эту красоту из окон автобуса, мы вспоминали прошлогодний поход по Яренге, Архангельская область – Коми: покинутые деревни, страшные, мертвые... От столь невеселых мыслей щемило сердце и хотелось надраться вусмерть. Вот это мы умеем...

Улицы городков и деревень были в основном пусты, но во дворах православных церквей кучковался народ – праздновали Светлое Христово Воскресение. Поражало обилие молодежи и детей; совершенно очевидно, что уровень урбанизации в этих краях на порядки ниже, чем у нас, а старшее поколение передает молодым не только любовь к этой земле, но и веру.

Вот, в чем преимущество путешествия на автобусе, – видишь жизнь маленьких поселений, не выставленную напоказ, а такую, какая она есть. На первый взгляд – правильная эта жизнь, нет, не так... гармоничная наверно, созвучная всему тому, что ее окружает.

***

Пока мы, открыв рты, глазели на чужое счастье, наши водители заблудились, и примерно часа полтора мы ехали не в ту сторону, соответственно – столько же в обратную. Вот, в чем недостаток путешествия на автобусе, – на поезде заблудиться трудно.

Уже смеркалось, когда наш автобус нашел правильную дорогу и стал забираться все выше и выше, туда, где на горизонте в умирающем свете дня были еще видны цепи округлых гор, местами поросшие елями. Горы не толпились вокруг, вздымаясь заснеженными вершинами над нашими головами, не теснили жизнь, угрожая со всех сторон остроконечными пиками; природа здесь плавно перемежала горы, равнинки, шумные каменистые речки и человеческие жилища, давая простор воздуху, глазу и сердцу.

Было уже совсем темно, когда автобус встал, как вкопанный, перед деревянным мостом через Черемош, на первый взгляд – весьма ненадежным; нам оставалось ехать примерно пять километров. Мы все высыпали наружу; шел мелкий редкий дождик. Пока народ бегал на разведку и совещался по поводу того, брать это препятствие или не брать, мимо нас прошли несколько пар молодых людей, наверно, возвращались домой с празднования Пасхи. Они здоровались с нами и поздравляли с праздником, мы отвечали, как положено, – Христос воскрес; нам было очень приятно. Наконец водители приняли решение переезжать и велели нам переходить мост пешком. Стоя на другом берегу реки, мы с тревогой смотрели, как наш монстр величественно переезжает реку; в свете фар поблескивали капельки дождя. Автобус благополучно преодолел мост, мы аплодировали и радостно занимали свои места. В конце какой-то деревни перед довольно крутым спуском плоховатой дороги, автобус встал окончательно. Похоже, приехали, по крайней мере до утра. Все устали.

Засыпая в своем кресле, я сквозь сон слышала, как снаружи негромко поют казанцы... бедолаги, третью ночь в автобусе... слава Богу, приехали...

 

Женькины страдания. 28 мая

Утром выяснилось, что мы остановились именно там, где планировали, – на стоянке Игоря Архипова в конце деревни Красник, там, где кончается хорошая дорога. Длинная неширокая полочка под крутым спуском у реки вполне вместила нас всех; наша колыбель на колесах по имени «Сетра» осталась жить у дороги.

Речка Черный Черемош. Шустрая горная речка, в это время года довольно мутная – цвета кофе с молоком, с внятным шумом неслась куда-то по своим водным делам, равнодушно глядя на разношерстый народец, снующий вверх и вниз со всевозможными тюками. Наша троица обосновалась в самом конце полочки вблизи единственного дерева, – почему-то всегда хочется леса, особенно тогда, когда его нет. Юлька, таская шмотье и устанавливая палатку, время от времени замирала на самом краешке земли и с любопытством смотрела на воду. Как позже выяснилось, не столько смотрела, сколько слушала, а потом задала милый байдарочный вопрос: «А что, все горные речки такие шумные? Как же вы спите в таком грохоте?». «Юль, да ты быстро привыкнешь. – Ёжик улыбался доброй улыбкой мудрого аксакала. – Это же музыка!». «Ир, посмотри, вот это – бочка?» С большого камня напротив нашей палатки бойко сливалась струя, вспенивая малюсенькую бочку, – в нее-то Юлька и тыкала пальчиком. «Ага, бочара.» Обе засмеялись. Какое все это счастье – Карпаты, друзья, палатки и игрушечная бочка под маленьким веселым сливом!..

По реке мимо нас проплывало какое-то несметное количество судов, преимущественно катамаранов-четверок, всевозможных расцветок и конструкций. В нашу персональную бухточку зачалилась группа из Минска. Ребята рассказали, что они стояли лагерем два дня, прежде чем поплыть, – была очень низкая вода. Потом потеплело, вода прибыла, и они смогли идти – только сегодня. Наш лагерь стоял примерно в километре ниже последнего порога, Большого Гука, поэтому ребята были еще возбуждены и с энтузиазмом рассказывали нам, как покатались на валах в этом пороге. При этом Юлькина мордочка приняла несколько озабоченное выражение, смешанное с легкой тревогой. Ой, пороги, ой, настоящие!..

***

Ёжик устраивал лагерь, обеспечивая своих дамочек комфортом, а дамочки тем временем собирали Сеньку, пребывая в состоянии твердого осознания ответственности за важное дело, другими словами – в ударе. И ударило нас, как позже выяснилось, довольно крепко.

Пока народ ставил лагерь и стапелился, приехал Михайло, колоритный пожилой водитель грузовичка, гуцул, с которым казанцы заблаговременно договорились. Михайло был с нами все время, пока мы стояли на Черном Черемоше, и закидывал нас со сплавсредствами вверх по течению.

Первыми стартовали москали – обе группы. Юлька нас провожала, отчаянно махая руками, ну чисто в бой отправляла. Три надутых катамарана, два каяка и каноэ, – для нас практически не осталось места в кузове. Женская половина теснилась спереди, мужская же подпирала плавсредства у заднего борта; когда машина подпрыгивала на ухабах, с мужской стороны нередко раздавались внезапно-возмущенные возгласы, стремящиеся перейти в отборный мат, но тщетно – по причине присутствия прекрасных дам (Ани, Оли, Гелы и меня) и детей, Леночки и Вики.

Дорога, если это можно назвать дорогой, вилась вдоль реки, то поднимаясь, то спускаясь, машина натужно ревела, переваливаясь с боку на бок; ехали мы неспешно, да еще в какой-то момент догнали медленную похоронную процессию, которую невозможно было объехать на узкой дороге, это во-первых, а во-вторых, согласно традиции, обгонять было нельзя. Когда Михайло высадил нас на галечном берегу где-то в середине деревни Зелене, все наши внутренности и мозги мелко вибрировали, к тому же пришлось прыгать с высокого борта в ненадежно подставленные мужские руки. А уж о том, как я туда попала, на этот высокий борт, неловко и упоминать. Как туда попал Ёжик, я прекрасно видела и даже запомнила последовательность его движений. Сначала левую ногу на колесо, потом правую на планочку борта, а потом ковбойским рывком, стоя одной ногой в стремени, то бишь на планочке, перемахиваешь в кузов. С левой ногой я совладала, а вот дальше начались сущие мучения при участии еще двух лиц – одно подпирало мою персону снизу, а другое – втягивало ее на борт.

И пусть кто-нибудь посмеет сказать, что я не горная козочка!..

Река в том месте, где мы расстались с грузовичком, представляла собой довольно широкий плес с бойким течением, и была она таковой на протяжении километров семи – до впадения двух левых притоков, Быстреца и Дземброни; в районе притоков – самые интересные порожистые места. Мы специально попросили Михайлу закинуть нас так далеко, хотелось хоть немного раскататься, а нам с Ёжиком – сгрестись.

Покуда собирались и поддувались, Михей прочел мне целую лекцию о деле спасения утопающим самого себя при помощи рук, каяка и веревочки, привязанной за ручку на корме каяка. А я-то по глупости была убеждена, что эта ручка нужна для переноски каяка с места на место. Оказывается, нет, для веревочки. Другими словами, если вы утопающий и руки у вас еще целы, не смейте хвататься за борт каяка этими самыми руками. Для этих целей привязана специальная веревочка за специальную ручку, вот она, видите? Вот эта самая ручка. И веревочка к ней. Мягенько ухватываетесь за веревочку, не надо тащить на себя каяк, не надо, и аккуратно плывете за каяком в кильватерной струе до полного выволакивания трупа на берег. Не раньше.

***

Старт. Ёжик еще не знал, что мы с Юлькой, собирая Сеньку, перепутали все, что только смогли...

Сенька-то знал, конечно, но помалкивал и рвался в бой; мы шли первыми и все время усвистывали вперед, периодически отрабатывая чалки и поджидая остальных. Михей и Серега, каякеры, и Некрылыч на длинноносом белом каноэ с почти игрушечным коротким веслом крутились в середине, страхуя катамараны с пассажирами: Гела с Костиком везли Вику, а Аня с Олей – Лену.

Мы с Ёжиком не плавали вместе на Сеньке целый сезон, и я подозрительно за ним следила, – а ну, как оплошает. Однако Женька и не думал плошать, греб себе и греб и норовил залезть в любую бочку, какая только попадалась нам на пути. В какой-то момент мы опять сильно вырвались вперед, решили подождать остальных, заодно и размяться. Вот тут-то все и началось.

– Что-то не пойму я... Раньше вроде коленками не упирался, а теперь как-то неудобно...
– Жень, может, у тебя от автобуса ноги окривели?
– Причем тут ноги? Коленки упираются. Видишь – прямо в поперечину. А раньше такого не было...
– Это у тебя коленки дефективные, у всех нормальных кузнечиков назад, а у тебя вперед.
– У ёжиков всегда коленки вперед. Не морочь мне голову своими коленками.
– Да мои коленки – самые лучшие в мире! А у ёжиков вообще коленков нет.
– Это у тебя коленков нет, а у ёжиков все есть, ноги, руки, коленки... Блиииин! Вы как раму собрали?
– Ээээ... А как надо было?
– Вы задом наперед ее собрали! То-то у меня коленки назад!..
– Да они у тебя от рождения назад...
– Нет, ты глянь. Вы и баллоны местами поменяли. Бабы!!! У вас не только ноги коленками назад! У вас и руки локтями вперед!

В это время на реке показались наши ребята. Разъяренный Женька чуть не силком усадил меня в седло, решительно столкнул кат на воду, причем прямо на струю, и по старой своей привычке вознамерился вскочить на Сеньку в красивом прыжке, как на боевого коня, но Сенька уже уплывал, и Ёжик на глазах у изумленных зрителей показательно рухнул в воду. Хорошего настроения это происшествие нам с Сенькой не убавило, чего не скажешь про Ёжика, поэтому далее, вплоть до порогов, разговор продолжался в мягких доверительных тонах.

– Ничего бабам доверить нельзя. Так я и знал.
– А военную тайну?
– Причем здесь военная тайна?
– Ну, как же... Сенька – боевая машина... на воздушной подушке...
– Тебе даже перья из подушки доверить нельзя.
– Причем здесь перья?
– Потому, что ты и без перьев – чудо!..

***

...В улово за большим камнем у нашего лагеря зачалились мы точнехонько, а вот Большой Гук проходили довольно забавно – лагом по валам. Порожек весьма интересный: не длинный, с не очень крутым падением, но расположенный на повороте. Сенька влетел в первые валы и крутанулся, далее все валы пришлись на правую гондолу, то есть, натурально, на голову моего дорогого Ёжика. Надеюсь, он был счастлив, я же пребывала в состоянии буйного веселья, сверху вниз наблюдая, как раз за разом моего напарника накрывает ледяной водой. Пороги после Дземброни мы прошли очень чисто, Ёжик греб, как лютый зверь, придраться было не к чему и впору было заскучать, ежели б не Большой Гук. Вдоволь нахохотавшись и налюбовавшись, как капельки воды поблескивают на Женькиных очках, в совершенно эйфорическом состоянии я сошла на берег.

Стоянка была почти пуста, – казанцы вслед за нами уехали на прохождение, мы их видели на дороге. В лагере оставались Дима с Вадиком и Наташа, а Юлька, увлекшись рубкой салата из капусты, пропустила наше триумфальное возвращение. Дима, неводоплавающий фотограф, угостил нас чаем и не преминул отметить, что вода делает с людьми чудеса, мол, приплыли такие счастливые, такие веселые. Прибежала Юлька и повисла на нас с Ёжиком, сокрушаясь, что не успела сфотографировать наше прибытие. На ее вопрос: «Ну, как?» я честно ответила, что минут через пять, когда Ёжик отдышится, нас обеих ожидает порка за сборку Сеньки, и лично меня – за прохождение Большого Гука.

Обещанная порка не состоялась, так как прибыла первая московская группа, и Некрылыч, ухватив Женьку за пуговицу, восторженно заорал: «Жека! Как ты греб! Ну, как же ты греб!!!». Ёжик просиял всеми четырьмя глазами и некоторое время расцветал под восхищенными взглядами многочисленных дам. Вплоть до следующего вопля Некрылыча: «А НАХРЕНА???»...

***

Пока мы плавали, шел мелкий теплый дождик; к вечеру распогодилось, выглянуло солнышко, но было довольно ветрено. Бочка за обливником около нашей стоянки исчезла, – вода упала примерно на 20 сантиметров. Юлька сказала, что вода начала убывать, как только мы уехали, буквально на глазах. Казанцы вернулись со сплава довольные, возбужденные, и лагерь наполнился веселым шумом. Пока мы с Юлькой копошились с домашними делами, Ёжик припер Сеньку из бухточки с твердым намерением собрать катамаран заново. От нашей помощи он решительно отказался и велел нам с Юлькой убираться с глаз его долой.

Мы убрались. Вернувшись, застали нашу стоянку в состоянии, близком к полной разрухе: Некрылыч, Михей и Ёжик пытались приладить тент; всех троих слегка покачивало, то ли ветром, то ли еще чем. Тент натягивали около часа, периодически исчезая в неизвестном направлении и возвращаясь назад по очереди. Сначала появился Михей и сказал, что если мы хотим получить Женю назад, нам нужно поспешить на стоянку москалей, поскольку девчонки завладели Ёжиком и назад отдавать не собираются. Только мы с Юлькой собрались идти выручать нашего собственного мужика, мужик вернулся и заявил, что он пьян, и нам с Юлькой надо скорее идти на стоянку москалей и выручать Виталю, которого Некрылыч поит водкой. Тут же следом пришел Некрылыч и объявил, что водку всю выпили, но есть пиво, и если мы с Юлькой не поторопимся, пива тоже не останется. Было похоже, что Виталю уже кто-то выручил. В конце концов, бросив слегка окосевшего Ёжика достраивать судно и бороться с тентом, мы прихватили водку и пошли к москалям.

Часть московской группы ушла гулять в горы вместе с детьми, в лагере остались Гела, Костик и Некрылыч; из этих троих употреблять что-либо внутрь, кроме чая, был способен только Некрылыч, поэтому Гела с Костиком усердно поили и кормили нас. Некрылыч с самого начала путешествия потрясал нас своей стойкостью и трезвостью мыслей при полной нетрезвости всего остального. Например, в автобусе Серега Волков спросил Некрылыча: «Лоция есть? Дай почитать». На что Некрылыч, оторвавшись от кружки с пивом, совершенно трезво ответил: «Почитать надо родителей, а лоцию надо знать». Сейчас же на мой вопрос, на чем он ходил Башкаус, Некрылыч выдал умопомрачительную фразу, основной смысл которой сводился к тому, что настоящий водник должен уметь ходить буквально на всем.

В разгар беседы прибежал Ёжик и забрел на огонек Дима, в которого изрядно окосевший Некрылыч вцепился мертвой хваткой и уговорил с нами выпить. Сам же гостеприимный хозяин уютно устроился на бревнышке, не выпуская из руки кружки с водкой и повесив буйну голову на грудь. Разговор зашел о ножах; мы с Юлькой и Гелой в беседе участия не принимали, но с интересом прислушивались. Обсуждалась форма ножей, рукоятки и всевозможные фирмы-изготовители; Ёжик проявил широкие познания в этой области и продемонстрировал собственный нож, висевший у него на поясе. Дима был восхищен столь широкой Женькиной информированностью и сделал вывод, что Женька – большой любитель и знаток ножей. «Вот, – сказал Дима, – если человек увлечен чем-то по-настоящему, действительно увлечен, он становится профессионалом в этой области, – хоть ножей, хоть фотографии, хоть сплава».

При этих словах Некрылыч оторвал буйну голову от груди, продрал глаза и на чистом хохляцком языке абсолютно трезвым голосом многозначительно изрек: «Ото ж!».

 

Юлькины страдания. 29 апреля

Утро было жутко ветреное, хмурое, по небу со страшной скоростью неслись свинцовые облака, задевая макушки ёлок и не обещая ничего хорошего в смысле погоды. Однако часам к десяти выглянуло солнышко, облака разбежались, и наступила жара несусветная. Наш любимый обливник в речке практически совсем обнажился.

Пока завтракали, из деревни пришла бабушка и принесла молока, она искала группу Некрылыча, – Аня накануне договорилась с ней о молоке. Бабушка была старенькая, в платочке, но крепенько сжимала в сухом кулачке ведро и уверенно шагала по крутому спуску. Отдав молоко, бабушка снова прошла через нашу стоянку и остановилась поговорить. Надо сказать, что половину ее слов мы не поняли, но в основной смысл я врубилась. Бабушка спрашивала, как нам нравятся Карпаты, надолго ли мы приехали и хорошо ли нам отдыхается. Получив наш восторженный отзыв о Карпатах, она сказала, что мы занимаемся хорошим делом, правильным, это даст нам здоровья и сил, а она, бедненькая, только что похоронила сына. Повисла неловкая пауза, после чего бабушка шагнула ко мне, нагнулась и погладила по щеке. Тепло ее руки заполнило все мое сердце...

После завтрака прибежал Виталя, – спросить, кто из нас сегодня плывет, и рассказал, что вчера в Большом Гуке кильнулся катамаран пионеров, Виталика и Антона, самых юных самостоятельных водников в нашей большой группе. Пионеры плавали на симпатичном легком катамаране, который сами они и смастерили. Виталик и Антон в пороге влетели в прижим, их вынесло на плиту и положило через правый борт; спасработы не велись, ребята выбрались самостоятельно примерно через триста метров.

При этом известии Юлькина физиономия слегка вытянулась, мы же с Ёжиком не преминули воспользоваться столь удачным случаем, чтобы слегка поиздеваться над нашей воспитанницей, мол, о-о-о, пороги, они как взревут, как прыгнут! И полетят клочки по закоулочкам!.. Ёжик при этом закатывал глаза, а я заламывала руки и горестно восклицала: «О, моя бедная девочка!.. Что я скажу Бахусу!.. Кто осмелится сообщить родителям!.. Такая юная... такая красивая...». Юлька моментально нас раскусила и перестала напрягаться.

На самом деле я слегка нервничала, отпуская их без собственного присмотра, хотя прекрасно знала, что ребята совладают и с Сенькой, заново собранным, и с порогами. А все едино сердце ёкало, когда я, стоя на дороге, махала рукой вслед уходящему грузовичку. Такая юная... такая красивая... типун мне на язык...

***

Ближайший к лагерю склон горы ярко освещало довольно сильное солнце. Я лежала на земле, широко раскинув руки и закрыв глаза, и пыталась услышать, как растет трава. Траву слышно не было, а вот малюсенькие фиалочки, расправляя трогательные лепестки, еле слышно шептали что-то бледно-розовым маргариткам, словно уговаривая поторопиться увидеть этот чудесный свет, золотым потоком льющийся с неба... Где-то рядом весело журчал ручей, перепрыгивая через камни... Больше ничего слышно не было; легкий ветерок приносил откуда-то сверху слабый еловый запах, и почему-то мне вспомнились аисты, которых мы видели из автобуса. Я тысячу лет не видела аистов, и уже тысячу лет мне не было так хорошо, так покойно...

***

Первыми в лагерь вернулись казанцы, женский экипаж – Инга и Гузаль. Я знала, что казанцы собирались начать сплав от Дземброни; моя же сладкая парочка была намерена закинуться до Зелене, следовательно, ожидать их было рано. Но они приплыли минут через пять после девчонок, и я едва-едва успела с фотоаппаратом к месту чалки. Зачалились ребята классно, значит, отрабатывали, как я велела. Ёжик улыбался довольной улыбкой человека, который неплохо поработал, и тут же заявил, что ему положены сто грамм за сбитый Мерседес. Юлька моя просто вся светилась и, как была, мокрющая, так и повисла на мне, счастливо смеясь.

Господи, неужели и моя рожа после первых в жизни порогов была такая восторженная?..

***

Парочка моя, сытая и слегка подогретая, наперебой отчитывалась о сплаве... не путаясь в показаниях до тех пор, покуда я не спросила, отрабатывали ли они чалки. Тут эти мерзавцы переглянулись, потом дружно уставились на меня и одновременно заголосили: «Да! Да! Ир, ну что ты!.. Прям так все время и отрабатывали!..». На провокационный вопрос: «И правые тоже?» (Юлька – правый гребец) последовали точно такие же ответы, а гнусные морды выражали запредельную искренность. «Врете, гады!» «Ну что ты, Ир, как же можно? Все отработали, как одну...» И если бы не своевременное появление Киви, убила бы я их обоих за малоартистичное вранье.

Как же приятно было увидеть на другом краю земли родное лицо! Юлька первая заметила Киви, успешно преодолевшего «полосу препятствий» казанской стоянки. Киви был со своей командой, оставшейся с судами на месте чалки; мы втроем, прихватив бутылку водки и рюмочки, помчались здороваться с ребятами. Мокрые, веселые, такие родные московские рожи, они стояли у воды полукругом, как тридцать три богатыря, и сыпали вопросами вперемешку со своими впечатлениями. Киви плыл на КНБшке, была в команде и Ласточка, ни разу не кильнувшаяся в порогах, остальные плыли на катах. Мы смогли бы простоять так, наверно, целую вечность, излучая радость встречи, если бы Виталя не скомандовал грузиться, – предстоял второй заезд, и нам с Юлькой нужно было идти. Стоя на пригорке у машины, мы махали ребятам руками, надеясь, что через пару-тройку дней увидимся на Белом Черемоше.

***

Пока мужики грузили каты, мы мило беседовали с Михайлой, иной раз не врубаясь в его забавную речь. Михайло, молодо посверкивая глазами, живо интересовался нашим времяпрепровождением вчерашним вечером, а именно – пили ли мы горилку. Получив веселый утвердительный ответ, Михайло игриво спросил: «Без мэнэ?», на что Юлька гостеприимно пригласила его сегодняшним вечером к нам в лагерь. Михайло заулыбался, довольный приглашением, но, нисколько не смущаясь, поведал, что ему противопоказано пить горилку, так как он имеет привычку после первой же рюмочки подсаживаться к девчатам и... А далее последовал изумительный по красноречивости жест, изображающий мужскую руку, нежно обвивающую женскую талию. Мы с Юлькой, смеясь, довели до сведения Михайлы, что совсем даже не против. В ту же секунду между нами с Юлькой вклинился Женька, властным жестом раскинув руки и утвердив их на наших плечах, мол, знайте все, кто тут хозяин гарема.

Ох, мужуки, мужуки...

Юлька с восхитительным изяществом попала на высокий борт, чего нельзя сказать о моей персоне, и Ёжик поспешил дать последние указания, частично нам: «Эта... не балуйтесь!», частично Витале: «Присмотри там!..». И долго-долго смотрел нам вслед, едва не доведя меня до слез.

***

Высадив основную группу казанцев у Дземброни, Михайло забросил нас с Виталей и Димой далеко-далеко, в самый конец Зелене, к каменному мосту через реку. Открывшиеся пейзажи, которые мы еще не видели, просто потрясали, и мы были страшно довольны, что заехали в такую даль. Правда, это дорогого стоило, – на жарком солнышке мы раскалились до такой степени, что пришлось лезть в воду охлаждаться.

Стартовали мы с Юлькой не совсем удачно. Струя тянула на опору моста, нас слегка занесло и мы сшибли спущенный на воду катамаран Витали. Через несколько метров остановились подождать ребят, и я, воспользовавшись моментом, приперла Юльку к стенке и вытрясла правду о чалках. Да они просто забыли, что нужно чалиться!

Все наше дамское плавание было одним сплошным удовольствием, не считая мелких брызг. В одном месте, когда нас стало сильно сносить под трос, свисающий с низкого мостика и уходящий в воду, девушка моя со словами: «Не успеем!» подняла весло, когда надо было грести изо всех сил, и за это прослушала лекцию о том, что за жизнь надо бороться активно. Пару раз по команде: «Лево чалка!» Юлька резво поворачивала Сеньку к правому берегу, а потом удивленно вскидывала на меня глаза, когда я орала: «Куда гребешь, это право!». А в отдельные моменты, надо сказать, не самые спокойные, Юлька на команду: «Табань!» реагировала мощными гребками, причем, чем громче я орала, тем шибче она гребла.

Тем не менее мы прибыли в лагерь чрезвычайно довольные друг другом, порогами и Сенькой, правда, совершенно взмокшие от усердия и жары. Поэтому до нашей персональной бухточки мы с Юлькой сплавлялись по воде на спасжилетах. Шутки шутками, но вода оказалась жутко холодной, руки, хоть и в перчатках, замерзли сразу, и очень неприятным было ощущение ледяной воды, попадающей за воротник верхней гидры.

А Дима, оказывается, принял сегодня боевое крещение, – первый раз на воде, то есть вообще первый раз держал в руках весло. Нам было интересно узнать его впечатления, правда, мы несколько не ожидали, что Дима сравнит свои ощущения во время сплава с фотографированием красивейших женщин на конкурсе красоты. Волнение, захватывающее чувство ожидания единственного мига, когда следует щелкнуть затвором, ожидание момента красоты, – и чувство победы, приходящее вслед за этим.

Пока мы плавали, москали уехали на Прут.

Вечером на огонек заглянул Виталя и рассказал потрясающую историю. Местные ребята пригласили его на мини-пикничок недалеко от нашего лагеря, вкусно накормили шурпой с бараниной и угостили самодельным кагором. Виталя был совершенно очарован гостеприимством ребят, но самое большое впечатление на него произвела, конечно же, беседа. Ребята посетовали, что зачастую гуцулов считают бандеровцами, чуть ли не бандитами, а они – мирные люди, не желают никому зла и не хотят ни с кем воевать и ссориться.

Вот так. Забегая вперед, должна сказать, что на всем протяжении нашего путешествия у нас не было никаких проблем с местными, и впечатления остались самые хорошие.

Вечерние посиделки у костра продолжались еще около трех часов. Забредал Дима, пришли пионеры – Виталик и Антон, питомцы Витали; пока мы неспешно беседовали и попивали водку, ребята кипятили чай, с интересом прислушиваясь к разговорам обо всем на свете. Вспомнили Весло.ру, выпили за Аськино здоровье, обсуждали всевозможные маршруты и делились впечатлениями, потом разговор перешел в профессиональную область, и Ёжик горько посетовал на свое начальство, которое ничегошеньки не понимает в вопросах рыбной ловли и сплава и чинит всевозможные препятствия на его пути к достижению счастья, – не дает отпуск, ворчит и ругается. При этих словах Виталя внимательно посмотрел на пионеров и начальственным тоном назидательно произнес: «Собака лает, а жизнь идет».

 

Димкины страдания. 30 апреля

Жара. Юлька с Женькой на сплаве. Строгаю салат из редиски, настроение никакое. Думаю невеселые думы, в частности – как там моя собачка. Сон мне приснился дурной… Мобильной связи здесь нет, и я смогу узнать, как поживает мое драгоценное семейство, только спустя несколько дней. Хотя собаки, как известно, снятся к друзьям, да уж больно сон нехороший… Падает моя Афинка в грязную лужу, как подкошенная, и кричит…

К чему бы это?

***

На послеобеденный сплав мы поехали с Димой – фотографом. Моя сладкая парочка, получив положенную рюмочку за сбитый Мерседес, осталась отдыхать, предварительно настояв, чтобы я села в кабину к Михайле. Михайло, сердобольная душа, по всей видимости решил, что хрупкое женское существо нужно поберечь хотя бы от сквозняков, и включил печку. Спасибо, что сразу не убил, дал помучиться. К тому моменту, как мы всей группой высадились в Зелене, в моих шестимиллиметровых неопреновых ботах бултыхалось полведра пота, а сама я была на грани обморока.

Вот они, заботливые кавалеры!..

Поплыли. Мы с Димой шли примерно посередине кавалькады. Постепенно до меня стало доходить, что существо я нежное, где-то, видимо, неловкое и мало к чему пригодное, поскольку Сенька слушался плохо, вертел носом, как хотел, и наслаждаться сплавом в нашем с Димой обществе не желал. На все мои уговоры, посылаемые ему телепатически, не реагировал. В конце концов я рассвирепела и в порогах начала орать, обращаясь главным образом к Сеньке, но Дима, очевидно решив, что мои вопли предназначаются ему, приналег на весло, и мы на страшной скорости влетели в последний порог. А дальше началась путаница, поскольку мне пришлось управлять ими обоими, а они оба молчали и даже не пытались уточнить, кому отдаются команды. Я-то знала, что команда «Вперед» была для Сеньки, через полсекунды «Табань!» – для Димы, а еще через четверть секунды «Еще! ТВОЮ МАТЬ!!!» опять для Сеньки… В конце концов Сеньке это надоело, и он на всем скаку, я полагаю, из озорства, вынес мой баллон на ту самую плиту, где положило пионеров. Естественно, Дима на своем баллоне погрузился в воду по самые завязки чепчика.

И тут включилась комбинированная голосовая и телепатическая связь. Я: «Банзай!», Дима: «У ёёёёёёё!!!», Сенька: «Не дрейфь, Машка, я Дубровский»… Мы стояли почти вертикально на Димкином баллоне, и я имела полную возможность поймать момент красоты – изумленное Димкино лицо с глазами, каждое размером с колесо от КАМАЗа, и в каждом бушевало море адреналина.

Убедившись, что Дима как следует накупался, а я вполне насладилась видом с верхнего этажа, Сенька мягко сполз с плиты и поплыл дальше. Экий шалун.

… В лагере нас встречал Ёжик. Дима с превеликим облечением сдал нас с Сенькой в Женькины руки, привыкшие к труду и обороне, заявив при этом: «Ты нарочно это сделала!», и звонко меня чмокнул. После чего сказал: «Соленая!» и смачно сплюнул.

***

Солнце бушевало нещадно, причем при полном безветрии. Торжественный обед, посвященный окончанию покатушек на Черном Черемоше, проводился под тентом и сопровождался распитием коньяка «Каспий» и тостами за здоровье и процветание недобитого мной и Сенькой «мерседеса», который где-то в глубине казанской стоянки восхищенно рассказывал Витале о нашем героическом плавании. После положенных ста грамм Ёжик, во избежание переусердствования, прикрыл лавочку и предложил продолжить за ужином, а пока полчасика вздремнуть. Но было уже поздно, – всю бравую команду захлестнули легкие волны «Каспия»…

В это время в непосредственной близости от нашей стоянки начала переправу на другой берег команда Гребла.орг.уа, что в переводе на русский язык означает почти что Весло.ру. Увидев эту гордую надпись на борту машины сопровождения, Юлька зычным голосом скомандовала немедленно надеть фирменные веслорукие майки и публично демонстрировать спины, после чего наша троица в синих майках тылом к зрителям некоторое время исполняла «танец маленьких лебедей» под самоаккомпанимент аля Пугачева: «Соединя-я-яет берега седой паро-о-омщик». Далее представители Весла.ру в моем лице приняли непосредственное участие в переправе, повиснув на канате и угорая со смеху. Ёжик, конечно же, все испортил, отодрав меня от каната и несколько небрежно, физиономией вперед, засунув в палатку. Покуда проводился этот акт саботажа, один гребловский катамаран на середине реки оторвался от каната, и его понесло ниже. Да если б не я, их бы вообще всех унесло! Вторая попытка помочь тёзкам иностранного происхождения закончилась плачевно для последнего катамарана – лопнула по шву обшивка баллона, и для меня – повторным укладыванием моей персоны в палатку для получасового сна перед ужином. Тем же способом.

 

Всеобщие страдания. 1 мая

«УЖИН!!!» – первая мысль, пробившаяся сквозь сон. В палатке сумрачно. Ёжик дрыхнет поверх спальника в парадной амуниции, – Варька на сонной спине, джинсы, носков нет. На мне тоже Варька и любимые крапчатые штаны. На часах 03.40. Следующая мысль: «Шмотье на веревке!». Пулей выскакиваю из палатки. Светает. Веревка, на которую днем повесили мокрые гидры, пуста. Может быть, Наташа убрала? Однажды в очень ветреную ночь Наташа уже убирала все шмотье, и наше, и казанское, разнесенное ветром по всему лагерю. Шарю под тентом нашей палатки… Нашла! Юлька припрятала, умница. Ужин, однако, проспали. Кушать хочется…

Семь часов утра. Стук топора около нашей палатки. Ёжик растирает лапами заспанную физиономию и прислушивается. А рубит кто? Юлька?

– Жень… а кто это там?
– Как – кто? Хохлы вчерашние, у которых баллон лопнул. Ты им разрешила спалить наши дрова.
– ЯЯЯЯ?????

Ёжик уполз на разведку и через некоторое время приполз, довольно фыркая. Оказывается, гости воспользовались не только дровами, но и нашей посудой, оставленной в грязном состоянии после обеда, предварительно ее помыв, конечно. Позднее Юлька рассказывала, что проснулась к ужину около часу ночи и была несколько удивлена, услышав мужские голоса около палатки. Покуда Юлька соображала, кто это такие, мужские голоса удалились, и она выползла на разведку. А дальше все было, как в сказке: кто сидел на моем стульчике? кто кушал кашу из моей миски? кто пил пиво из моей кружки? Поснимав шмотье с веревки, Юлька удалилась досыпать в полном недоумении. И только когда наступило утро, Ёжик, худо-бедно устоявший под волнами «Каспия», воссоздал полную картину вчерашнего вечера.

Киевляне, вынужденные ночевать на нашем берегу, не только нарубили дров и перемыли посуду, но и угостили нас пивом – прямо с утра. Что Гребло, что Весло – все одно колдыри.

***

… Сенька уносил нас с Ёжиком вниз по реке все дальше и дальше от нашей стоянки к Белому Черемошу в составе огромной флотилии из восьми катамаранов и одного каяка. Нам предстояло проплыть примерно 27 км, и я, опасаясь, что Юлька с непривычки устанет, отправила ее с Виталей и Димой на автобусе, о чем потом пожалела, – для Юльки это был бы отличный тренинг. Речка бойко несла свои воды к месту слияния, и единственными препятствиями можно было считать пару-тройку мостов да несколько елок, упавших в воду, хотя и скучать нам не приходилось. Ёжик обнаружил устойчивую любовь к игре в «миллиметровочку» в прижимах, но после критики с моей стороны перестал проявлять инициативу и полностью положился на мое командование. Что, впрочем, понравилось мне еще меньше. Стало понятно, что птенцов пора выпускать в свободный полет, и чем раньше – тем лучше потому, что иначе я до скончания века буду драть глотку, не позволяя Ёжику действовать самостоятельно. Пора, пора. И к концу нашего плавания я приняла твердое решение отправить их завтра на сплав по Белому Черемошу одних. Первыми.

Пейзажи по-прежнему радовали сердце, но сильно огорчили две-три помойки, встреченные около крупных селений, – груды бытового мусора, грязным потоком съезжающие в реку.

Плыли примерно три часа чистого времени с одним коллективным получасовым отдыхом – километра за три до окончания сплава. На последнем мосту через Черный Черемош увидели водителя нашего автобуса, сразу за мостом – впадение Белого Черемоша и тут же, на берегу – Михайлу, отчаянно машущего нам рукой. Михайло, добрая душа, радовался нам, как близким родственникам, и когда мы прибились к берегу, засыпал вопросами, хорошо ли мы доплыли, все ли целы-здоровы, и не было ли у нас проблем. Грузовичок с вещами, перегруженными из автобуса, уже уехал вверх по Белому Черемошу, – его вел Василь, зять Михайлы, а нам предстояло сдувать катамараны и ждать у дороги его возвращения.

… Полуторачасовая заброска на Белый Черемош по жуткой дороге вытрясла из всей нашей братии не только души, но и приятные последствия двухчасового ожидания Василя, проведенного в беседке у дороги за распитием горилки в полном татарско-русско-гуцульском согласии. Когда Василь приехал, быстро погрузили каты (Сенька оказался вторым снизу), и набились, как селедки, в оставшиеся от катов места. По дороге пробили колесо, и Василь за пятнадцать минут совершенно мастерски его поменял; наши ребята ему помогали. Но, покуда меняли колесо и разминались, выяснилось, что у верхнего ката, на котором мы дружно возлежали, сломали поперечину, за что Валентин всех нас отругал и велел ехать стоя. Так мы и ехали – столбиками, держась дружка за дружку; по кузову из рук в руки передавался батон хлеба, от которого мы все по очереди откусывали.

***

Полянка, на которой нам предстояло жить всей кодлой, представляла собой малюсенький, высоко поднятый и слегка скошенный в сторону реки пятачок у развилки двух дорог. До воды было метров двести пологого спуска, но метрах в пятидесяти вверх по дороге с горки стекал прозрачный ручей и рядом бился родничок, у которого местные жители поставили выдолбленную колоду, так что проблем с водой не было. Но, глядя из кузова на полянку, сразу было понятно, что будут проблемы с местами для палаток, – уж очень маленькая была стоянка. На бревнышке рядком сидели Виталя, радостно улыбающаяся Юлька и какой-то мальчик, – по виду цыганенок, повязанный банданой и в длинной черной рубахе до колен. Вот, думаю, наши-то молодцы какие, цыганенка пригрели, накормили, небось… Мысли о еде доминировали, как позже выяснилось, не только в моей голове, ибо Ёжик также, как и я, с голодухи принял за цыганенка Вадика, сына нашего Димы.

Уже вовсю пылал большой костер – для казанской группы; сбоку, как сиротка, с таганком приткнулась наша Юлька. Виталя и Дима помогли ей с дровами, и нас уже ожидал шикарный плов. Пока ели, Юлька докладывала нам о проделанной работе: купила хлеба, пива, горилки, не дозвонилась до Москвы и ходила смотреть Воротца, у которых, собственно, мы и стояли. Вот тут и началось самое интересное. Глаза у нашей красавицы округлились до предела, и она с придыханием произнесла: «Ира!.. Это такое!..». На что Ира с набитым ртом хмыкнула и заявила, что завтра она останется в лагере, а Юля с Ёжиком пойдут в это «такое» самостоятельно. Оба крякнули.

***

Пока не стемнело, пошли просматривать порог по правому берегу (стояли на левом), переправившись через реку по подвесному деревянному мостику, один вид которого вызывал во мне трепет. Жутко не люблю, когда под ногами качается, а уж смотреть на воду с высоты мне откровенно страшно. Юлька же остановилась ровно посередине моста и уставилась на воду. Я думаю – из вредности.

Воротца. Длина порога метров триста, левый берег – высокий, довольно крутой, правый изрезан маленькими бухточками, заключенными между длинными скальными обломками, слегка наклоненными в сторону входа в порог. Сам порог представляет собой лестницу, промежутки между ступеньками довольно большие, под ступеньками бочки. Струя мощная, грохот невообразимый, однако порог расположен на прямом участке и не сильно опасен, – достаточно правильно зайти в «воротца» и постараться грамотно попасть в выход; в случае киля вполне можно заплыть в одну из бухточек. Правда, в возможность киля на кате в этом пороге я верю слабо, особо и негде. Голубки мои пройдут, как нечего делать. Я подняла к Юльке безмятежное лицо. «Ир, ну что?» «Жуть конечно!» «Я серьезно!..» И тут вмешался Ёжик: «Юлик, ежели с судна выпадешь, или кильнет вдруг, вот сюда заплывай!». И Ёжик потыкал пальцем в ближайшую бухточку. Юльке от такой перспективы совсем поплохело.

Обползали порог вдоль и поперек практически с риском для жизни (моей) по этим самым наклонным камням, иной раз и на четвереньках. Ёжик, как истинный джентльмен, нам помогал, время от времени довольно хрюкая. На мой вопрос, чего это он так веселится, Ёжик ответил: «Ириш, ну ты прям как горный леопард! В таких штанах... Только хвоста не хватает!».

***

На стоянке вовсю велась работа – устраивали лагерь. Мелкие палатки установили на самом краю скошенной полянки, тем самым сильно озадачив Юльку, не привыкшую спать вниз головой. Ёжик, как большой знаток всевозможной йоги, подробно объяснил, почему спать вниз головой полезно, и провел аналогию с летучими мышами. Я угорала, а бедная Юлька содрогнулась. В центре полянки, перенеся костер ближе к дороге, казанцы установили огромную палатку – «зиму», эдакий шатер человек на пятнадцать. В результате все поместились, однако было понятно, что москалям, которых мы ожидали на следующий день, места совсем не осталось.

За ужином зашел разговор о маршрутных книжках и прочих сопроводительных грамотах, иной раз помогающих нашему брату в его нелегкой судьбе. Вспомнили, как в прошлом году, закончив поход по Яренге, на каком-то полустанке потрясали самым настоящим документом с академической печатью, что мы есть экспедиция по изучению народов севера, пытаясь добыть себе билеты на поезд. Женька выразил идею, что, наверно, вообще подойдет печать любого учреждения, лишь бы она была на бумажке. «Во, – говорю, – мой Саня работает в СП, у него печать имеется. Название-то неважно, а вот СП надо бы расшифровать, что-нибудь типа “Спортивное… Спортивное…”» Тут наша барышня открывает рот и, нимало не смущаясь, брякает: «“Старые Пердуны”!».

 

Мои страдания. 2 мая

«Ну, как, Ириш, мы пройдем?» Я вскинула на Женьку удивленные глаза. Несмотря на то, что я была абсолютно спокойна и все вчера им детально объяснила, Ёжик слегка нервничал. До Воротцев им предстояли еще Дудки и Мариен. Но, судя по многочисленным лоциям, Воротца – самый сложный порог, все остальное проще, если, конечно, не ловить бабочек и понимать, что все по-настоящему. Тем более, что они идут в группе с Виталей, а он моей сладкой парочке пропасть не позволит.

После завтрака спешно погрузили каты и убыли; своих я даже перекрестила – на всякий случай. Юлька была безмятежна, только счастливо улыбалась. Ёжик озабочено хмурил брови.

Никто, ни я, ни Ёжик с Юлькой, ни Виталя еще не знали, что вчера при заброске на реку Сеньке пробили оба баллона, – поверх него случился кат с рамой на болтах.

***

По моим прикидкам, где-нибудь через час ребята должны начать сплав, а еще через час – достичь порога Воротца, где мне нужно непременно быть, чтобы, во-первых, полюбоваться на своих питомцев, а во-вторых, заснять их героическое, я надеюсь, прохождение. Следовательно, часа через полтора я должна покинуть лагерь и топать к порогу.

Погода стояла славная, не шибко жаркая, с ветерком, по небу шустро неслись легкие облачка. На другом берегу реки двое мужчин на лошадке пахали землю; даже отсюда было видно, что сбруя на лошадке украшена пушистыми красными кисточками. Я пыталась вспомнить, видела ли я когда-нибудь, как плугом пашут землю… только в далеком детстве, когда мама отвозила меня в деревню к тетке… Этот мирный пейзаж на другом берегу просто завораживал, я все сидела и смотрела, пока меня не окликнул дедушка с посохом в руке и топориком на плече. Дедушка пришел с другого берега и явно направлялся куда-то по делам, остановившись около меня передохнуть и поболтать. Дедушке, как он сам потом сказал, 82 года, а те ребята, которые на другом берегу пахали землю, его правнуки. Мы разговаривали примерно минут двадцать, все про жизнь; дедушка поведал мне, как жилось здесь в советское время и как живется сейчас, и в свою очередь спросил, как нам тут плавается и как живется. «Вы молодые, – сказал он, – жить хотите, жизни радуетесь». А дальше последовала фраза, которая не дает мне покоя до сих пор: «Жить хочется только тогда, когда человек может работать. Я уже не могу работать, и жить не хочется»… Дедушка поднялся, поудобнее пристроил топорик на плече и пошел в лес… работать, я полагаю, какое-нибудь бревнышко обтесывать… а это он работой не считал. Работа – это землю пахать.

Мне было немножко стыдно своего праздного безделья… и даже своей работы… и даже того, что я держу собаку, а не корову… Но ведь каждому свое? «Хочется жить, когда можешь работать…»

***

Было еще тепло и солнечно, когда я прибежала к порогу и выбрала стратегическую позицию для съемок, – в самом конце порога, на скале под молодой елкой. Угнездилась, разложила фотоаппараты, сигареты и уставилась на воду. Забавный порожек. Если мои голубки правильно зайдут, все будет хорошо, киляться тут негде. Даже если застрянут в бочке, долго не просидят – моща не та, выдернутся. Все будет хорошо.

Через полчаса пошел дождь. Еще через полчаса я галопом поскакала в лагерь переодеваться в плащ и сапоги. Переоделась, прискакала назад, угнездилась. Прошло два часа после того, как ребята уехали. Жду. Кидаю палочки в ближайшую бочку, они там крутятся, крутятся, крутятся… Дождь.

Прошло три часа. Кидаю палочки в ближайшую бочку. Дождь. Порог постепенно затягивает туман, входа почти не видно. Как там мои ребята?..

Прошло четыре часа. Кидаю палочки в ближайшую бочку. Дождь. Туман такой густой, что видно только половину порога.

Прошло пять часов. Дождь. Туман постепенно рассеивается. Замерзла страшно, трясусь. Нарыла в поясной сумке полфляжки «Каспия». Спасена!!!

На реке движение. Заход видно плохо – туман, вроде не каты. Два каяка. Один ровно входит в «воротца», пробивает первый вал, уходит немного в сторону… За ним – второй каяк… лег на входе, встал… опять лег… из валов выйти не может. СВЕРХУ НА НЕГО ПАДАЕТ КАТ. Мамочки, да вставай же!.. Месиво из ката и каяка, первый каяк крутится рядом, ничем помочь не может… СВЕРХУ ПАДАЕТ ЕЩЕ ОДИН КАТ! Выбивает всю группу из валов, все это потихоньку плывет… да вставай же! Встал, тут же снова лег, отстрелился… Первый каякер тащит аварийную лодку в бухточку, второй плывет сам – туда же, каты бочком-бочком прибиваются следом… Вот это была каша! Эти монстры чуть не затоптали парня к чертовой матери. Не, не хочу в каякеры, – свои же и утопят…

Сквозь рев воды откуда-то снизу: «Ир! Ииииираааа! Дай закурить!». Киви! Такой же мокрый и дрожащий, как я, своих ждет. Покурили, поболтали. Вот пошла группа Киви, – все отлично.

ГДЕ ЖЕ МОИ-ТО????

Прошло шесть часов. Дождь кончился, выглянуло солнышко, но все равно холодно. На левом берегу примерно в середине порога замечаю Гузаль, наверно прибежала фотографировать.

От нечего делать палю костерок. Дымит, зараза…

ИДУТ!!! Дрожащими руками хватаюсь за фотоаппараты, мой сбоит, – выкину нафиг, в самый нужный момент такие приколы!… Виталя с Мишей, прошли четко. МОИ!!! Зашли чуть левее, чем следовало, но все равно молодцы, Юлька лопаткой машет, отгребается, живая… Морда у Ёжика суровая, ну прям как не мой, чужой чей-то дядька, я такого не знаю… Падают с последней ступеньки ровно, молодцы, Юлька замечает меня, машет лапой… Грести надо, а не лапой махать, не успеешь, дурочка!… Успели, ну, слава Богу, живые... можно в лагерь.

***

Пишет Ёжик: «На следующее после переезда утро, первыми из нашего трио сплавляться в паре должны были мы с Юлей. Это была часть грандиозного плана Иришки по продвижению меня в капитаны. Суть идеи следующая: на новой речке, без предварительного прохода с Иришкой – сразу самостоятельное плавание.

И вот, наконец, утро. Гидримся, закидываем в кузов все еще сдутые катамараны, залезаем сами и едем всэ выще й выще в горы. Заброска заняла часа полтора. Кто-то уже несколько раз предлагал начать сплав, но наш командор, Виталий, стремился в верховья. Я в душе тоже был с ним согласен: уж если идти речку, так идти максимально возможный по протяженности участок. А еще я хотел не сразу вкатиться в пороги, а немножко перед этим размяться. Наконец, не дотянув метров двести до плотины, мы остановились. Василь, наш водитель, ехать дальше отказался потому, что дорога впереди представляла собой сплошные колдобины, ездить по которым вредно даже грузовикам. Как только я спрыгнул с борта машины, резко похолодало, и стал накрапывать дождик. «Да, – подумал я, – очень вовремя».

Мы выгрузили катамараны и принялись их надувать. Покончив с одним баллоном, я занялся другим, что-то про себя напевая. Надув емкость, я случайно облокотился на первый баллон и обомлел, – баллон был мягкий. А ведь я только что надул его до состояния барабана. Значит, дырка. Блин!!! «Юлик, у нас баллон пробит!» – возопил я. Некоторое время я стоял, как истукан, ничего не предпринимая. В голове проносились мысли: «Подвели группу», «Машина уже ушла», «День коту под хвост», «Ирка убьет». Надо сказать, расстроился я жутко. И тут на помощь мне пришла женщина. «Ну, дырка, подумаешь, – сказала Юлька, – заклеимся, ничего страшного». От этих простых слов мне стало стыдно, я сразу успокоился, и ко мне вернулась способность действовать. Мы с Юлькой перевернули катамаран и сразу увидели в носовой части сквозное повреждение оболочки. Наверное, баллон был пробит, когда его везли в машине при переброске с Черного Черемоша. «Эх, невезуха!», – опять начал я, но Юлька строго на меня посмотрела, и я заткнулся. Вытащив камеру из оболочки, я вдруг вспомнил, что ничего для починки судна с собой не взял, и побежал за ремнабором к Витале. Оказалось, что у двоих ребят из его команды тоже пробит баллон. «Н-да, ситуация! Похоже, застряли мы тут надолго», – подумал я, но вслух уже ничего не говорил, опасаясь получить от Юльки за нытье.

Пришел Виталя с ремнабором и принялся обрабатывать рану у нашего с Юлькой катамарана, при этом его ребята ремонтировали свое судно самостоятельно. Я просто не находил для Витали слов благодарности и тупо стоял и смотрел, как он зачищает резину вокруг пробоины наждачной бумагой. Дождь резко усилился. Пока Виталя накладывал заплатку, мы держали над баллоном чью-то куртку. Наконец камера была заклеена, и через десять минут мы с Юлькой уже засовывали ее в оболочку. Надули. Все равно травит. Меньше, но травит! Неужели еще где-то дырка? Я постучал по второму баллону, но стука не получилось, – баллон был мягким! Ну, что за напасть!

Поиски прокола во втором баллоне заняли полчаса, но к результату не привели. Баллон травил, но дырку, как мы с Юлькой ни старались, обнаружить не удалось. Подошел Виталя и сообщил, что его ребята не идут. Одну дырку они заклеили, но камера все равно сдувалась довольно быстро, а время уже поджимало. Виталя потрогал наши баллоны, и спросил, когда мы их надували последний раз.

– Минут десять назад, – сказал я.
– Я бы на вашем месте пошел, – сказал Виталя, – будем останавливаться, поддуваться. Решайте, нам уже надо уходить!

«В пороги? На сдувающемся катамаране? А и к Аллаху эти пороги! – Решил я. – Идем!» «Юлик, идем!», – объявил я волю капитана, то бишь свою, и мы потащили наше сдувающееся судно к урезу воды. К этому времени дождь прекратился, потеплело, и от реки стал подниматься туман, причем такой густой, что видно не было ничего уже метрах в тридцати. Классно! Ёжики в тумане, в порогах, на сдувающемся судне! Пока грузились, туман вроде начал рассеиваться. Ну, с Богом, пошли.

К сожалению, в правильной хронологии сплав я не запоминаю никогда. В этот раз запомнились только два последних перед лагерем порога «Дудки» и «Воротца», которые были самыми интересными из встретившихся на этом участке реки. Да еще запомнился маневр, когда мы с Юлькой обходили торчащее из воды бревно в одном из порогов. Мы лихо проскочили между бревном и прижимным берегом по основной струе и, не дав реке прижать Сеньку, выгребли на середину.

На маршруте было три обноса из-за поваленных деревьев. В первом случае метров за десять до поваленной ели все экипажи зачалились, вылезли на мелководье, пешком провели свои суда до дерева, а потом просто перенесли их через ствол. Пошли дальше. Речка бежала довольно резво. Нам периодически попадались небольшие локальные порожки, в которых мы с Юлькой честно пытались отрабатывать синхронные зацепы на выходе из бочек. Перед каждым таким порожком мы чалились и поддували баллоны. Через некоторое время мне это сильно надоело, и я решил перед очередным порогом не чалиться, а пройти на том воздухе, что еще был в камерах. Как назло, порог попался довольно длинный. Юлькин баллон травил намного быстрее моего, и на выходе из порога баллон под изумленным моим матросом складывался на валах чуть ли не пополам. Пришлось все же чалиться и поддуваться. Второй обнос был перед порогом «Дудки», где местные перебросили через реку две огромные ели, которые образовали настоящий мост. Обносили мы этот мост по левому берегу. Последний обнос был после «Дудок» перед «Воротцами». Надо сказать, что необходимость через каждые десять минут поддуваться, комфорта нам с Юлькой не добавляла. Например, только мы поддуем баллоны, как за поворотом видим зачаленный катамаран Витали, а сам он в это время где-то впереди просматривает следующий участок реки. Чалимся рядом, ждем. Пока ждем, возникает необходимость поддуваться снова.

И вот, просмотрев первый участок «Дудок», Виталя дал команду идти и отвалил, а за ним – и вся остальная группа. Очередной, не помню какой раз, мы с Юлькой поддули баллоны своего катамарана и пошли. Прошли первую ступень – здорово, весело, бочки есть. Вдруг на скале на левом берегу видим: Виталя веслом машет, мол, чальтесь. Чалка была довольно экстремальная – между ступенями порога. Пришлось погрести. Но ничего, все зачалились. Виталя с ребятами пошли смотреть воду, а мы сидим. «Не пойду, – думаю. – Ну его, этот просмотр, так пройдем. Поддуваться опять же надо!» Пришли с просмотра ребята, и мы поехали. Да так лихо поехали, что после второй ступени никакого желания чалиться и просматриваться у меня не было. Идем хорошо, все бочки делаем. «Какой татарин не любит быстрой езды», – решил я, и мы не стали чалится между второй и третьей ступенями. Просвистев мимо зачаленного катамарана Витали, мы с Юлькой вкатились в третью ступень. Попрыгали, погребли, красота! Все чистенько идем, ни камушка не чиркнули, делаем, что хотим, молодцы мы, в общем. Тут понимаю я, что идем мы первыми. «Нет, – думаю, – надо более опытного командора вперед пропустить. А так идем хорошо, так не хочется! Ладно, чалимся, Юлик. Ждем остальных».

Ну, зачалились мы на правом бережку, поддулись, сидим. А тут и Виталя плывет. Я ему так ручкой машу, проходи, мол, проходи, дорогой, нечего тут останавливаться, впереди, мол, речка широкая, чистая. Они и прошли. И сами мы, подождав минутку, за ними отваливаем. Только отвалили, за поворот вышли, Виталя на правом берегу стоит и уже нам ручкой машет, давайте, типа, к бережку, приехали. Только я хотел, подходя к берегу, спросить, какого рожна мы опять зачалились, как слышу короткое: «Обнос, завал». Не поверил мне мудрый Виталя, и правильно сделал. А то мы с Юлькой могли бы из ничего в спасработах поучаствовать… в качестве спасаемых.

Ну, дальше обнесли мы завал и перед «Воротцами» остановились. В лагерь гонец побежал, чтобы предупредить, что мы на подходе и чтоб все шли к берегу нас фотографировать. Прождали мы отмашки около часа. Наконец, пошли. Ну, «Воротца» мы прошли тоже хорошо. Опять же радует: прошли так, как хотели мы, а не река. Я вдоволь накапитанился. Научился кричать матросу: «Гоп! Гоп!». Красота! Надо сказать, что повезло мне с матросом, а нам с ней вместе повезло с командором. Кабы не он, неизвестно, что бы там, в последнем завале, получилось».

***

Через мостик я буквально перелетела, – сверху, от лагеря, навстречу неслась моя красавица, чуть ли не визжа на бегу, и буквально сиганула мне на шею, захлебываясь восторгом: «ИРИШ!!! Так здорово! Такой туман! Три обноса! Пороги!!! У Сеньки оба баллона пробиты! Мы все прошли! Сами!!!» Все мое праздничное настроение как ветром сдуло. «Как пробиты?» «Ну да! Оба!!! Пороги такие здоровские! А как мы Воротца прошли?» «Юль, погоди, как пробиты?» «Да при перевозке пробили, мы не виноваты! Сейчас заклеим!..» Словно черная туча опустилась на мое сердце. Юлька, хоть и была со мной уже в третьем походе, понятия не имела, как я реагирую на поломку любого своего судна. Сверху спускался Ёжик, – мрачнее мрака. Он-то помнил, как я навзрыд рыдала над моей покалеченной Таймешкой – Муркой, и прекрасно представлял, ЧТО сейчас начнется из-за пробитых Сенькиных баллонов...

... Ужин проходил при гробовом молчании. Сенька стоял рядом со спущенными носами, вид у него был унылый. Я молча пихала в себя кашу и молилась только об одном, чтобы кто-нибудь что-нибудь не сказал, потому что я могу немедленно разреветься. «Ириш... Мы его починим...» Бедная Юлька, у нее сегодня такой праздник...

Хлюпаю носом, пытаясь сдержаться изо всех сил. Такая взрослая девочка, стыдно плакать, а морда завтра будет – хоть картину пиши...

На мое счастье пришли Виталя с Димой, пришлось усилием воли подавить слезы и буквально заставить себя говорить нормально. Выпили водки. Пока обсуждали сегодняшнее героическое прохождение порогов, пришли Лена, Инга и Гузаль, принесли гитару, за ними приползли пионеры, потом старшее поколение казанцев и Василь, потом Некрылыч со своими (москали приехали днем, пройдя Прут и Ч.Тису), потом московские велосипедисты, остановившиеся неподалеку... И понеслось. «Жулик! Что будем петь?» Некрылыч упорно называл Юльку Жуликом. «Орательное!» Орательное началось с «Ой, мороз, мороз», плавно перешло в «У бегемота нету талии», затем совершенно героически исполнялась «Гренада», а потом Некрылыч сказал, что сейчас надо спеть главную песню, и после вступления они с Ёжиком весьма торжественно начали: «Я не знаю, где встретиться нам придется с тобо-о-ой»...

Чей-то голос за моей спиной отчетливо произнес: «Где, где... В пивнушке!»...

 

Сенькины страдания. 3 мая

Утро началось с ремонта Сенькиных баллонов. Вчера, пока было светло, Юлька с Ёжиком пытались найти дырки, чтобы заклеить, но безрезультатно. Стало понятно, что надо оставить это безнадежное дело до Москвы, а идти так, на сдувающихся баллонах, или не идти совсем. Женька очень хотел, чтобы я прошла пороги, и принялся мне помогать заклеивать оболочку, чтобы случайно не порвать дальше. Чем больше я осматривала Сеньку, тем хуже становилось настроение. Четыре дырки, штук пять потертостей до корда, беда. И травит. Как поеду? На дух не перевариваю, когда судно не в порядке, – психую, и всякое удовольствие от сплава пропадает.

Бедный Ёжик. Ремонтные работы закончились нашей с ним злой перепалкой и очередным ревом в палатке. И Ёжику же пришлось меня утешать и напомнить, что Сенька – боевая машина, что он предназначен для белой воды, и когда-нибудь это обязательно бы случилось... Ну, обидно, конечно, что раны бытовые, а не боевые... И что реветь глупо, а надо вставать и плыть в пороги, время от времени поддуваясь. И что он очень хочет, чтобы я их прошла, потому что это здорово. И что Сенька все выдержит даже на спущенных баллонах. Последний довод очень на меня подействовал, слезы моментально высохли, и я влепила Женьке самый главный контраргумент: «Потому что это МОЙ катамаран!!!».

***

Погода разгулялась, и было солнечно и тепло. Василь закинул нас ниже, чем вчерашнюю группу, примерно километра за три до Дудок. Довольно оперативно собрались и поплыли: первый – Виталя с Ингой, за ними – мы с Ёжиком, за нами – пионеры, Виталик и Антон, на своем маленьком кате, который ребята вчера тоже ремонтировали после перевозки; и еще три катамарана со старшими казанцами. На мой взгляд, воды в Белом Черемоше было меньше, чем в Черном, но Белый столь же бойко катил свои воды, и мы достаточно резво исполняли слалом между камнями и мелями.

Сенька плыл и распрекрасно слушался, настроение поднялось, но я все равно помалкивала, предоставляя Ёжику возможность командовать экипажем. Ёжик сдавал экзамен и чувствовал себя при этом достаточно уверенно. Поганец.

Мне очень понравились Дудки, пожалуй, даже больше, чем Воротца. Порог состоит из трех участков, расположенных в виде буквы «п», где каждая черточка буквы – отдельный участок, начинающийся после поворота. Порог представляет собой «лестницу», причем более крутую, чем Воротца, и более широкую, соответственно течение менее мощное; ступеньки тянутся от берега к берегу, промежутки между ними недлинные, поэтому весь порог идется довольно интенсивно. После второго участка все зачалились, и отдельные экипажи прошли участок еще раз, – обнос там достаточно легкий и короткий; мы не пошли, остались поддувать Сеньку.

А Воротца мне показались не очень интересными, может быть потому, что я вчера часов шесть кряду на них пялилась. В пороге мы были примерно минуту, прошли нормально.

За Воротцами Виталя остался страховать Мишу, каякера, которому я вчера подробно рассказала о каякерской аварии в этом пороге. Нас же Виталя попросил плыть в лагерь и показать пионерам место чалки, где накануне прибивалась вся группа. Виталик и Антон отлично все прошли и следовали четко за нами. Мы с Ёжиком зачалились и вытянули Сеньку из воды; нам предстояло нести его до лагеря метров триста в горку. Я совсем уже было собралась взвалить поперечину на загривок, но Женька уперся и сказал, что не разрешает мне нести такую тяжесть в гору, что я уже один раз грохнулась с Сенькой на загривке, и он, Женька, сейчас сходит в лагерь за мужиками. Пока мы препирались, пионеры вытащили свой кат из воды и унесли наверх. Женька вернулся с полдороги и предложил перегнать Сеньку на другое место – ближе к лагерю. Поплыли. Пока мы метались туда-сюда, пионеры отнесли свое судно и пришли помочь нам. Сеньку вынули из воды, Женька взялся за заднюю поперечину, ребята – за переднюю, и поперли. Где-то в середине дороги Женька попросил ребят остановиться передохнуть и поставил кат на землю. Пионер Виталик молча обошел кат, аккуратно подвинул Женьку в сторону, ухватил поперечину, и ребята вдвоем понесли кат в лагерь. Мы с Ёжиком так и покатились со смеху.

Поколение некст приходит на помощь бравой команде СП.

***

После обеда Виталя предложил нам слазить в гору, поэтому спешно разобрали Сеньку для просушки, – завтра мы уже уезжали домой. Пока суетились, приехал Василь – со спецзадания. Поскольку накануне во время всеобщей пьянки выдули все наши запасы спиртного, я попросила Василя купить у местных самогону. Самогон, который привез Василь, совершенно не был похож на классический напиток такого типа, а вот на что он был похож, – сказать не могу, но мягкий, с едва заметным привкусом чего-то такого, виноградного, пожалуй, и довольно крепкий. Еще Василь привез яблок прошлого урожая и всех угощал. Удивительно, яблоки были абсолютно свежими, вкусными, хрустели во рту, только кожица сверху была местами коричневатая. Умеют же люди хранить урожай!

В гору нас пошло несколько человек. Шли примерно минут сорок, сначала вдоль ручья, стекавшего с горки, потом тропами, тропами; дыханья явно не хватало. Почти на самой верхотуре, куда мы добрались, высунув языки, преспокойно стоял дом, и жили люди. Виталя говорит, мы поднялись примерно на 1200 м, – настоящий подвиг для меня, высоты я боюсь и горы не люблю.

Мы сидели на макушке горки, ели сухофрукты и любовались пейзажами. Перед нами расстилалась горная страна; видна была даже цепь заснеженных вершин, – водораздел Черного и Белого Черемошей, и где-то далеко-далеко внизу – кусочек нашей речки; лагеря же совсем не было видно. Даже несмотря на снежники, пейзажи были совершенно пасторальные: округлые вершины, тут и там раскиданы маленькие домики, овечки, как игрушечные, пасутся на склонах... Все такое мирное, спокойное, покрытое легкой дымкой... И только сильный ветер нарушал гармонию, но внезапно стих и он; тишина, покой и простор, как тихая музыка, наполняли душу...

 

Автобусные страдания. 4 мая

... По всей видимости, был какой-то праздник, – навстречу нам то и дело попадались нарядно одетые люди. Особенно хороши были мужчины – в белоснежных вышитых рубашках с кисточками на воротниках; я такой красоты никогда не видела. Ехали мы достаточно быстро, – Василь торопился домой, к семье. Погода была прекрасная. Когда мы только приехали в Карпаты, деревья стояли голые; теперь же все расцвело, от крутых берегов волнами поднимался густой цветочный запах, а в садах нарядно цвели деревья.

Около «Сетры» нас ожидал Михайло, – специально приехал, чтобы проститься, такой же нарядный, как и все на улицах городка, в изумительно красивой рубашке. Пока перегружали вещи, покупали пиво и вообще суетились, Михайло умыкнул Виталю и старших казанцев, пообещав вернуть через некоторое время. Да мы не особо и скучали, надо сказать. Наш каякер Миша, например, крутил роман с гуцулочкой, красивой девушкой-киоскершей, кто-то пошел смотреть часовенки, остальные же набились под навес маленького рыночка, в тень, и пили пиво. Несмотря на то, что поход заканчивался, настроение у нас тоже было праздничное. Некрылыч притащил гитару.

Концерт песни и пляски проходил с большим успехом и собрал многочисленных зрителей из числа местного гуцульского населения. Шоу завершилось русско-татарским исполнением «Ты ж мэнэ пидманула» на чистом хохляцком языке. Хор, примерно голосов в двадцать, разбился на две партии, мужскую и женскую: в мужской солировал Некрылыч, в женской – Аня. Во время Аниного соло угорали все подряд, включая зрителей, – партия торжествующе начиналась с высочайшей ноты женского визга: «Й-й-й-и-и-я-я-яж!!!» и олицетворяла собой извечную женскую мудрость: «Какой же ты коззз...» простите... «Что ж ты такой доверчивый!».

***

...Автобус мягко тронулся. Некоторое время назад мы простились с Михайлой, вернувшим наше начальство, причем не с пустыми руками, а с гостинцами для всех, местные жители после концерта разошлись, и нас никто не провожал. Но мы все равно махали руками в окна, прощаясь с Белым Черемошем, с горами, с этим удивительным краем. Я горько сетовала, что забыла бросить в реку монетку, – чтобы вернуться, и все махала и махала в окно, обещая этим горам, что мы все равно еще раз приедем, обязательно, обязательно...

«Сетра» набирала скорость, мы ехали вдоль реки. Кто-то спросил Виталю: «А это все еще Черемош?» «Да, Черемош, и Черный, и Белый». «Инь-янь Черемош», – торжественно провозгласил Ёжик и посмотрел на меня голубыми русскими глазами. А на смуглом от загара Женькином лице уже заметно прорастала характерная чингиз-ханская бородка...

 

Фото:
Юлия Погребенко
Дмитрий Петриченко
Гузаль Измайлова
Ирина Терешкина


   TopList    Яндекс.Метрика
Лента |  Форумы |  Клуб |  Регистрация |  События |  Слеты |  Маршруты (Хронобаза) |  Фото |  Хроноальбом |  Видео |  Радио Статьи |  Лодки |  Турснаряжение |  Тексты |  Отчеты |  Худ. литература |  Марфа Московская |  Марфа - рассказы |  Заброска |  Пойду в поход! |  Карты |  Интерактивная карта |  Погодная карта |  Ссылки |  Поиск |  Реклама |  База |